митинг

[borislvin]

Секретарь помедлил минуту, скользнул глазами по выжидающе молчащей толпе, потом поднял голову и заговорил:

- Корчевали. Выжигали. Пахали. Сеяли. Жали. Молотили. Мололи. Строгали. Кололи. Кирпичи клали. Дуги гнули. Лыки драли. Строили... И что же? - он прищурился, покачал головой. - Кадушки рассохлись. Плуги сломались. Цепи распались. Кирпичи треснули. Рожь не взошла...

Маленькая баба в долгополом пиджаке, стоящая возле набычившегося Мокина, всхлипнула и заревела.

Кедрин вздохнул и продолжал:

- Вздумали крышу класть шифером - дор сгнил. Захотели класть дором - шифер потрескался...

Высокий седобородый старик крякнул и сокрушительно качнул головой

- Заложили фундамент - дом осел. Высушили доски - покривились. Печь затопили - дым в избу пошел. Ссыпали картошку в подпол - вся померзла...

Другая баба заплакала, закрыв лицо руками. Белобрысый сынишка ткнулся в ее зеленую юбку, заревел.

Тищенко беззвучно затрясся, втянув голову в плечи.

- А лошадь запрягли - гужи лопнули. А сено повезли - воз перевернулся...

Скуластый мужик жалобно потянул носом, скривил дергающийся рот.

Кедрин снова вздохнул:

- И не поправить. И не повернуть. И не выдернуть.

В толпе уже многие плакали, вытирали слезы. Кедрин уперся подбородком в грудь, помолчал и вдруг вскинул вверх бледное, подобравшееся лицо, полоснул толпу загоревшимися глазами.

- А братья?! А соседи! А работа каждодневная? В Устиновском нархозе бревна в землю вогнали, встали на них, руки раскинули и напряглись! Напряглись! В Светлозарском - грабли, самые простые грабли в навоз воткнули, водой окропили и растут! Растут! А Усть-болотинцы?! Кирпич на кирпич, голову на голову, трудодень на трудодень! И результаты, конечно, что надо! А мы? Река-то до сих пор ведь сахара просит! Поля, что - опять хером пахать будем?! Утюгу кланяться, да на ежа приседать? Оглядываться, да на куму валить?! Крыльцо молоком промывать?!

Толпа насторожилась.

- Мое - на моем! Его - на его! Ее - на ее! Ихнее - на ихнем! Но наше, наше-то - на нашем! На нашем, ёб вашу мать!

Толпа одобрительно загудела. Седобородый старик затряс бородой, заблестел радостными, полными слез глазами:

- Правильно, сынок! На беспалую руку не перчатку надобно искать, а варежку! Так-то!

Кедрин сорвал с головы фуражку, скомкав, махнул над толпой:

- Раздавить - не сложно! Расплющить - сложнее!

- И расплющим, родной! - заголосила толстая баба в рваном вантнике, - кровью заблюем, а расплющим!

- Рааасплюющииим! - заревела толпа.

- Вы же радио слушаете, газеты читаете! - кричал секретарь, размахивая фуражкой, - вам слово сказать - и маховики закрутятся, руку приложить - и борова завоют!

- И приложим, еще как приложим! - заревели мужики.

- У вас бревно поперек крыши легло!

- Повернёооом!

- Говно в кашу попало!

- Вынесем!

- Творог на пол валится!

- Подберееооом!

- Репа лебедой заросла!

- Прополеееем!

- Прополем, милай, прополем! - завизжала все та же толстая баба. - Я те так скажу, - она выскочила из толпы, потянулась заскорузлыми руками к Кедрину, - у меня семеро дитев, две каровя, телушка, свинья, подсвинок, гуси да куры! И сама-то не блядь подзаборная - чаво морщины считать! Коль спину распрямили - руки гнуть, чугуны таскать, да лбом стучаться заслужила! А коль не потворствовать - пересилим! Выдюжим!

- Выыыдюжиииим! - заревела толпа.

Хромой чернобровый старик протиснулся вперед, размахивая руками, захрустел головешками:

- Я башкой стену проломил, под танк клешню сунул и вот, - трясущейся рукой он вцепился в отворот пиджака, тряхнул гроздью тусклых медалей, - получил и помню, как надо. Не о себе печемся, а коль хватит - запрягем да поедем!

И испхлипнув, вытянул жилистую шею, заголосил по-бабьи тонко:

- Поедиииим! А то ишь! Прикипели! Запаршивели! Нееет! Раскуём! Захотиииим!

- Захотим! - зашумели вокруг.

Кедрин обвел толпу радостно слезящимися глазами, тряхнул головой и поднял руку. Толпа затихла.

Он смахнул слезы, проглотил подступивший к горлу комок и тихо проговорил:

- Я просил принести полведра бензина.