Умение выпрашивать деньги
Feb. 19th, 2023 11:09 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
borislvin4 января в комментах к записи Альфреда Коха я обещал выложить дивную записку Тютчева царю - и, как водится, поленился выполнить обещанное.
Сегодня Анатолий Воробей сделал подборку высказываний Тютчева, и я вспомнил о своем обещании, каковое и выполняю с полуторамесячным запозданием.
Запись Алика Коха :
https://www.facebook.com/koch.kokh.haus/posts/pfbid02vpdUYPUy8KHNwL7PGgYq3FSjacYt8oo3PagPPucGWG1B3imxG4drMJkGnqEVjhjfl
Запись Толи Воробья:
https://avva.livejournal.com/3527529.html
https://www.facebook.com/avorobey/posts/pfbid01RTVn4UkNL8jCnKNf8fLYA82hnKHj8gZV5u5ikMqSesPXNPcXssGy8jp8bvxZoKbl
******************************
В самом первом номере журнала "Новое литературное обозрение" - это был номер 1 за 1992 год - Александр Осповат напечатал увлекательнейшую статью "Новонайденный политический меморандум Тютчева: к истории создания". В статье рассказываются обстоятельства написания записки Тютчева (точнее, двух ее вариантов - 1843 и 1845 годов) и реконструируется ее текст, но не по автографу, а по спискам, найденным Кириллом Роговым. Записка написана по-французски, приводится как ее текст, так и перевод Веры Мильчиной.
Обширные куски записки приводились в нескольких биографиях Тютчева, изданных Семеном Экштутом (который на глазах изумленной публики превратился из более или менее приличного автора в тыкву), но полного текста я в сети не видел.
Этого номера НЛО в общедоступной сети, кажется, нет, поэтому сохраню текст перевода.
Как пишут, записка не пропала втуне. Царь поручил выдать автору 6 тысяч рублей.
******************************
Ф.И.Тютчев
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ I
Исследовав, что скрывается под тем недоброжелательством, которое изъявляет к нам Европа, и оставляя без внимания разглагольствования и общие места ежедневной газетной полемики, мы обнаружим следующую мысль:
"Занимая в мире огромное место, Россия представляет собой лишь материальную величину, и ничего более".
Вот истинное обвинение, остальные второстепенны или вымышленны.
Как родилась эта идея и чего она стоит?
Она есть плод двойного невежества: европейского и нашего собственного. Одно вытекает из другого. В сфере нравственной общество, цивилизация, основывающие свое существование на себе самих, могут быть поняты другими лишь постольку, поскольку понимают себя сами: Россия - мир, который лишь приступает к осознанию принципа своего бытия. Между тем страна обретает историческую легитимность, только осознав этот принцип. В тот день, когда Россия вполне постигнет свой принцип, она заставит окружающий мир принять его. В самом деле, что происходит меж Западом и нами? Искренне ли Запад заблуждается на наш счет? Всерьез ли пытается не брать в расчет наши исторические грамоты?
Западная Европа еще не была создана, когда мы уже существовали, и существовали, без сомнения, со славой. Все различие в том, что тогда мы назывались Восточной Империей, Восточной Церковью; мы и сегодня то же, что были тогда.
Что такое Восточная империя? Это законная и прямая наследница высшей власти Цезарей. Это полная и всецелая верховная власть, не исходящая, не проистекающая, в отличие от власти западных монархов, из какой бы то ни было внешней силы, но несущая основания своего владычества в себе самой, и притом упорядочиваемая, сдерживаемая и освящаемая Христианством.
Что есть Восточная Церковь? Это Церковь Всемирная.
Вот единственные предметы для серьезного спора меж Западом и нами. Все прочее - пустая болтовня. Чем глубже вникнем мы в сущность этих двух предметов, тем сильнее предстанем перед лицом противника, тем скорее сделаемся самими собой. Воистину, борьба меж Западом и нами не прекращалась никогда. Не бывало даже перемирий, случались лишь короткие остановки военных действий. Ныне - к чему скрывать? - война вот-вот разгорится ярче, чем когда бы то ни было, причем, как прежде, как всегда, в авангарде противника выступает Церковь Римская, церковь латинская.
Что ж, примем бой открыто, решительно. Пусть ни на секунду не забывает Восточная Церковь перед лицом Рима, что она - законная наследница Церкви Всемирной.
Всем нападкам Рима, всем его обидам мы можем противопоставить лишь одно оружие, но оружие убийственное; это его история, его прошлое. Что свершил Рим? Как захватил, как присвоил себе власть? Несомнительной узурпацией прав и свойств всемирной церкви.
Чем пытался он оправдать эту узурпацию? Необходимостью хранить единство веры. Для достижения сей цели Рим не брезговал никакими средствами, ни насилием, ни хитростью, ни кострами, ни иезуитами. Ради единства веры он не побоялся извратить христианство. И что же, вот уже три столетия единства веры в западной церкви не сыщешь. Три столетия тому назад Рим ввергнул половину Европы в ересь, а ересь ввергла ее в безверие. Вот плод, принесенный христианскому миру многовековой диктаторской властью, коей папский престол, не внемля гласу Соборов, подчинил Церковь. Он не убоялся восстать против Всемирной Церкви; другие не устрашились подняться против него самого. Такова воля Божественного правосудия, являющая себя во всем, что происходит в земном мире.
Вот чисто религиозная сущность наших споров с Римом. Что же до политического воздействия, - впрочем, менее нас интересующего, - которое оказал Рим на различные страны Западной Европы, то каким тяжким обвинением оборачивается оно для папского престола!
Разве не Рим, разве не ультрамонтанская политика внесли беспорядок, раздор в жизнь Германии, разве не они умертвили Италию? Они внесли в жизнь Германии беспорядок, подрывая власть императоров, они внесли в нее раздор, сделавшись причиною Реформации. Италию же политика Рима умертвила, всеми средствами и во все эпохи препятствуя установлению в этой стране законной и национальной верховной власти. На факт этот указал еще три столетия назад величайший из итальянских историков нового времени. Обратимся теперь к Франции, ограничившись при этом лишь временами ближайшими, - разве не ультрамонтанское влияние раздавило, погасило все, что было самого чистого, поистине христианского в галликанской церкви? Разве не Рим разрушил Пор-Рояль и, лишив христианство его благороднейших защитников, предал его, можно сказать, руками иезуитов на растерзание философии восемнадцатого столетия?
Все сие, к несчастью, есть История, и история современная.
Что же касается до России, то, если даже мы умолчим о снесенных нами оскорблениях, об истории наших несчастий в семнадцатом столетии, как сможем мы не сказать ни слова о политике папского престола в отношении народов, связанных с Россией братством племени и языка, но по воле рока от нее отделенных? Ничем не погрешая против истины, можно сказать, что если прочим странам латинская церковь несла гибель своими злоупотреблениями и излишествами, то славянским племенам она была заклятым врагом по сути своего бытия. Само немецкое завоевание было не более чем орудием, покорным мечом в ее руках. Направлял и готовил удары Рим. Всюду, где Рим ступал на землю славянских народов, он объявлял войну не на жизнь, а на смерть их национальному духу. Он либо уничтожал, либо искажал его. Он лишил национальности богемцев и извратил нравственность поляков, он поступил бы так же со всеми прочими славянскими племенами, не повстречайся на его пути Россия. Отсюда его безграничная ненависть к нам. Рим понимает, что во всякой славянской стране, где не до конца умерщвлен национальный дух, Россия самим своим присутствием, самим фактом своего политического существования препятствует его гибели и что все попытки возрождения этого народного духа будут грозить Риму страшными неожиданностями. Вот наши отношения с римской курией. Вот их несомнительный итог. Что ж, имея за спиной такое прошлое, страшиться ли нам принять вызов, который может нам бросить Рим? Как Церковь мы вправе спросить с папского престола от имени Церкви Всемирной за то хранилище веры, которым он возжелал владеть единолично даже ценою схизмы. Как политическая сила мы можем взять в союзники против Рима историю его, гнев половины Европы и более чем обоснованные укоризны собственного нашего племени.
Иные воображают, будто религиозная реакция, охватившая ныне Европу, может обернуться к исключительной пользе латинской Церкви; на мой взгляд, это великое заблуждение. Многие протестанты, не отрицаю, перейдут в католичество, но обращение это никогда не примет массового характера. То, что осталось в латинской Церкви от основ католицизма, вечно будет притягивать тех протестантов, кои, утомленные потрясениями Реформации, мечтают возвратиться в гавань, покориться власти католического закона, но память о римской курии, но ультрамонтанство вечно будут их отталкивать.
То, что справедливо применительно к истории латинской церкви, верно и применительно к нынешнему ее бытию.
Католицизм во все времена составлял всю силу папизма, как папизм составляет всю слабость католицизма.
Сила без слабости - принадлежность одной лишь Всемирной Церкви. Пусть она покажется, пусть вмешается в спор, и тотчас в наши дни прояснится то, что было явлено в первые дни Реформации, когда вожди этого религиозного движения, уже порвав с папским престолом, но еще не решившись отринуть традиции католической церкви, единогласно обращали свои взоры к Церкви Восточной. Ныне, как и тогда, религиозного примирения можно ожидать только от нее; она несет в себе семя будущего христианства.
Таков первый, возвышеннейший вопрос, служащий источником нашего спора с Западной Европой, вопрос жизни и смерти по преимуществу.
Есть и другой вопрос, также немаловажный, - тот, который обыкновенно именуют восточным; это вопрос об Империи.
Мы не говорим здесь о дипломатии; слишком хорошо известно, что, если ничто не нарушит нынешнего равновесия, Россия более чем какая бы то ни было держава будет чтить подписанные ею договоры. Но договоры, но дипломатия в конечном счете разрешают лишь вопросы сиюминутные. Постоянные интересы, вечные отношения ведомы одной лишь истории. Что же говорит нам история?
Она говорит нам, что православный Восток, весь этот огромный мир, наследующий греческому кресту, един в своем основании, что все его части теснейшим образом связаны меж собой, что он живет собственной жизнью, самобытной и нерушимой. Его можно раздробить физически, нравственно же он вечно пребудет единым и неделимым. Ему случалось ненадолго подпасть под латинское владычество, он в течение столетий подчинялся азиатским завоевателям, но никогда не примирялся ни с тем, ни с другими.
У восточных христиан в ходу поговорка, простодушно изъясняющая этот факт; они часто повторяют, что Господь устроил мир безупречно, и две, только две вещи нарушают вселенскую гармонию: Папа и турок.
- Но Господь, - спешат они добавить, - в своей бесконечной мудрости пожелал исправить две эти ошибки и на сей предмет создал московского царя.
Никакому трактату, никакой политической хитрости не взять верх над этой простенькой поговоркой. В ней - итог всего прошедшего и прозрение всего будущего. В самом деле, что ни предпринимай, куда ни подайся, если только Россия останется тем, что она есть, российский император необходимо и неодолимо пребудет единственным законным владыкой православного Востока, осуществляющим, впрочем, свое владычество в той форме, в какой ему угодно. Делайте, что хотите, но, повторяю еще раз, до тех пор, пока вы не уничтожите Россию, вам не отменить этой власти.
Кому не ясно, что Запад, со всею своею философией, со своим мнимым уважением к правам наций и протестами против ненасытного честолюбия России, рассматривает народы, населяющие турецкую империю, единственно как добычу, которую необходимо поделить.
Запад просто-напросто желал бы вновь приняться в девятнадцатом столетии за то, что он тщился совершить в тринадцатом и что уже тогда столь дурно ему удалось. Мы видим все то же древнее, неисправимое притязание основать на православном Востоке латинскую Империю, превратить славянские страны в колонию, провинцию Западной Европы.
Правда, ради достижения этой цели пришлось бы для начала истребить в тамошних народах все, что до сего дня составляло их нравственную жизнь, уничтожить то, что пощадили турки. Но разве способно это соображение остановить хотя на миг западных прозелитов, убежденных, что всякое общество, устроенное не в точности по западному образцу, недостойно существовать? Вооруженные этим убеждением, они бы отважно взялись за дело, дабы избавить славянские народы от их национального духа как пережитка варварства.
Однако тот исторический Промысел, что движет всеми земными вещами, к счастью, не оставил нас. Уже в тринадцатом столетии Восточная империя, какой бы раздробленной и ослабленной она ни была, нашла в себе достаточно сил, чтобы после шести с лишним десятков лет смутного существования сбросить латинское иго; с тех пор, отрицать это невозможно, истинная Восточная империя, империя православная, вполне оправилась от прежнего упадка.
Вот вопрос, которого западная наука, несмотря на все ее притязания на непогрешимость, никогда не могла разрешить. Восточная империя всегда оставалась для нее загадкой; она могла оклеветать ее, но никогда не умела понять. Она обходилась с Восточной империей так, как в своем недавнем сочинении обошелся с Россией господин де Кюстин, взглянувший на нее сквозь призму ненависти, помноженной на невежество. До сей поры никто не сумел постигнуть ни основания, на коих покоилось тысячелетнее существование Восточной империи, ни роковые обстоятельства, приводившие к тому, что эта мужественная империя неизменно подвергалась нападкам и в некоторых отношениях была столь немощной.
Здесь, дабы изъяснить свою мысль с достаточной точностию, мне следовало бы углубиться в исторические рассуждения, решительно выходящие за рамки этой заметки. Но такова подлинная схожесть, такова внутренняя, глубинная общность России с ее славным предком, Восточной империей, что и без исторических изысканий всякий может, положась на свои обыденные и, так сказать, незатейливые впечатления, доверясь одному лишь чутью, понять, какой жизненный принцип, какая могучая душа в течение тысячи лет вдыхали жизнь в хрупкое тело Восточной империи. Этой душой, этим принципом было христианство, христианская религия, какой создала ее Восточная Церковь, соединившаяся или, лучше сказать, отождествившаяся не только с национальными основами государства, но и с внутренней жизнью общества. Опробованы, воплощены подобные сочетания были и в других краях, но нигде не имели они столь глубокого и самобытного характера. В России Церковь не только сделалась национальной в обычном значении этого слова, как это случается в других местах, здесь Церковь стала основой, высшим выражением духа нации, целого племени, целого мира. Вот отчего, заметим между прочим, случилось так, что позже эта самая Восточная Церковь сделалась как бы синонимом России, другим, священным именем Империи, вот отчего она торжествовала всюду, где побеждала Россия, всюду, где она царствует, и вела борьбу всюду, где Россия еще не вступила вполне в свои права. Одним словом, церковь эта так тесно связана с судьбою России, что поистине всюду, где жива Православная церковь, в той или иной степени ощущается присутствие России.
Что же до древней, первой Восточной империи, роковое обстоятельство тяготело над ее судьбами: искони ей лишь в малой степени удавалось опереться на те народы, коими она призвана была повелевать. Она занимала лишь опушку того мира, который уготовило ей Провидение; на сей раз душе недостало тела. Вот отчего Империя эта, несмотря на величие своего принципа, вечно пребывала в состоянии наброска, вот отчего она не могла оказывать долгое и действенное сопротивление врагам, окружавшим ее со всех сторон. Местоположению ее вечно не хватало основательности и глубины; говоря коротко, это была голова, отделенная от туловища. Итак, вследствие одного из тех обстоятельств, что зависят от воли Провидения, но одновременно глубоко укоренены в природе и истории, не успела Восточная Европа пасть - казалось, навсегда - под ударами судьбы, как началось ее истинное и окончательное бытие. Константинополь был занят турками в 1453 году, а девять лет спустя, в 1462 году, великий царь Иван III воссел на московском престоле.
Не должно пугаться всех этих исторических рассуждений, какими бы рискованными ни казались они на первый взгляд. Вспомним, что эти мнимые отвлеченности суть мы сами, наше прошедшее, наше настоящее, наше будущее. Враги наши хорошо это знают, постараемся не отстать от них. Враги знают, понимают, что все те страны, все те народы, которые им желательно было бы подчинить западному господству, связаны с Россией историческими узами, подобно тому как отдельные члены связаны с тем живым организмом, частями которого являются, - оттого-то и стремятся враги ослабить, разорвать, если возможно, эту органическую связь.
Они понимают, что, пока связь эта существует, все их старания задушить собственную жизнь этих народов вечно пребудут бесплодными. Цель их та же, что и в тринадцатом столетии, но средства иные. В ту пору латинская Церковь желала грубою силой изгнать с просторов христианского Востока православную Церковь и занять ее место; ныне она стремится разрушить основания этой церкви философической проповедью.
В тринадцатом столетии Запад притязал на то, чтобы непосредственно завладеть этими странами и управлять ими от собственного своего имени; нынче за неимением лучшего он станет покровительствовать рождению маленьких незаконнорожденных наций, маленьких, якобы независимых политических образований, никчемных, лживых, лицемерных мнимостей, годных самое большее на то, чтобы скрывать истинное положение дел, которое неизменно заключается в одном: в стремлении Запада к господству.
То, что недавно было предпринято в Греции, есть великое откровение, из коего должно извлечь уроки целому свету. Конечно, попытка эта по сей день не принесла большой пользы тем, кто ее предпринял. Оружие поразило руку, его поднявшую. Однако эта революция, которая, уничтожив власть чужестранцев, открыла, кажется, дорогу влияниям более национальным, могла бы в конце концов укрепить узы, связующие маленькую страну с великим целым, частью которого она является.
Вообще надо признать, что все, что уже произошло или еще произойдет в Греции, вечно пребудет не более чем эпизодом, мелкой деталью великой схватки между Западом и нами. Великий вопрос будет разрешен не там, на окраинах. Он будет разрешен здесь, среди нас, в центре, в сердцевине того христианского Востока, Востока европейского, каким являемся мы, в центре того мира, который воплотился в нас. Окончательные судьбы этого мира, а следственно, и наши судьбы зависят только от нас самих; прежде всего они зависят от того, насколько энергически и глубоко осознаем мы органические узы, связующие нас и предопределяющие наше родство.
Повторим же еще раз и будем повторять неустанно: Восточная Церковь есть Православная Империя; Восточная Церковь есть законная наследница Церкви Всемирной, православная империя, единая в своих основаниях, сплоченная во всех своих частях. Таковы ли мы? такими ли хотим быть? В этом ли праве нам отказывают?
Вот в чем заключается весь предмет разногласий между нами и западной пропагандой для всякого, кто видит предмет в должном свете; в этом самая суть спора. Все, что не касается до этой материи, все, что в полемических статьях западной прессы не связано более или менее непосредственно, как следствие с причиной, с этим великим вопросом, недостойно ни. на мгновение занять наше внимание. Это разглагольствования, не более.
Что же до нас, нам должно все глубже и глубже проникаться сознанием двойной исторической основы нашего национального существования. Таков единственный способ противостоять духу Запада, поставить преграду его притязаниям и нападкам.
До сего дня, признаем это, в тех редких случаях, когда мы поднимали голос, дабы отразить его нападения, мы за крайне редкими исключениями избирали тон, весьма мало нам подобающий. Мы слишком походили на школяров, пытающихся неуклюжими восхвалениями умилостивить прогневавшегося наставника.
Когда мы лучше узнаем, кто мы такие, мы перестанем публично каяться в этом перед кем бы то ни было.
И не стоит воображать, будто, громко оглашая свои грамоты, мы еще сильнее распалим против себя иностранцев. Думать так - значит вовсе не понимать, чем ныне заняты умы в Европе.
Повторим еще раз: если Запад враждебен к нам, если он глядит на нас недобро, причина заключается в том, что, признавая и даже преувеличивая, быть может, нашу материальную силу, он чаще всего, как ни абсурдно это звучит, сомневается в том, что могущество наше одушевлено собственной нравственной жизнью, собственной жизнью исторической. Между тем человек, в особенности же человек нашего времени, так создан, что он смиряется с физической мощью лишь тогда, когда различает за нею могущество нравственное.
В самом деле, странная вещь, вещь, которая спустя несколько лет покажется необъяснимой. Вот Империя, воплощающая волею обстоятельств, подобных которым, быть может, не сыщешь в мировой истории, разом две громады: судьбы целой расы и прекраснейшую, святейшую половину Христианской Церкви.
И при этом находятся еще люди, которые всерьез задаются вопросом, где патенты этой Империи на благородство, каково ее законное место в мире!.. Неужели нынешнее поколение так заплуталось в тени горы, что не умеет различить ее вершину?..
Впрочем, не следует забывать: в течение столетий европейский Запад был вправе полагать, что в нравственном отношении он одинок, что он и есть вся Европа. Он взрастал, жил, старел с этою мыслью, и вот ныне он обнаруживает, что ошибся, что бок о бок с ним жила иная Европа, его сестра, быть может, сестра младшая, но, без сомнения, законная, одним словом, что он - не более чем половина великого целого. Подобное открытие - настоящая революция, влекущая за собой величайший переворот в идеях, какой когда бы то ни было свершался в мире духовном.
Удивимся ли, что старые убеждения всеми силами стремятся побороть колеблющую их, отменяющую их реальность? И не узрим ли свой долг в том, чтобы помочь этой реальности вступить в свои права, сделаться непобедимой, неотменяемой? Что следует предпринять по сему случаю?
Здесь я подхожу непосредственно к предмету своей короткой заметки. Я полагаю, что императорское правительство имеет весьма существенные причины не желать, чтобы внутри страны, в местной печати, чересчур живо обсуждались вопросы весьма важные, но весьма деликатные, вопросы, затрагивающие самые корни существования нации; иное дело - заграница, иное дело - заграничная печать; к чему проявлять там ту же сдержанность? К чему доле щадить враждебное общественное мнение, которое, кичась нашим безмолвием, без всякого стеснения приступает к этим вопросам и разрешает их один за другим, давая ответы, не подлежащие ни проверке, ни обжалованию, ответы, неизменно враждебные по отношению к нам, противные нашим интересам. Разве не обязаны мы, хотя бы ради себя самих, положить конец такому состоянию дел? Разве можем мы по-прежнему закрывать глаза на проистекающие из него серьезные неудобства? Стоит ли напоминать о недавнем прискорбном и скандальном вероотступничестве, как политическом, так и религиозном... И разве возможны были бы подобные отпадения от веры, если бы добровольно и бескорыстно мы не уступили главенство в споре враждебному общественному мнению?
Предвижу возражение, которое не замедлит прозвучать в ответ на мои слова. Мои соотечественники, я это знаю, чересчур склонны преувеличивать несовершенство наших средств, уверять себя, будто мы не в силах успешно вести борьбу на данном поприще. Я полагаю, что они заблуждаются, я убежден, что возможности наши куда больше, чем принято считать, но, не касаясь покамест отечественных талантов, скажу с уверенностью, что мы не умеем ценить и тех помощников, что проживают за пределами нашего отечества. В самом деле, каково бы ни было мнимое, а подчас и более чем неподдельное недоброжелательство зарубежного общественного мнения на наш счет, не следует забывать, что в нынешней Европе мнения раздроблены, подобно интересам, и оттого великая, единая держава, какой являемся мы, не может не приковывать к себе умы, донельзя утомленные этой безграничной раздробленностью, и не внушать им значительное уважение.
Мы не вполне понимаем, насколько тянутся проживающие там люди ко всему, что содержит в себе залог постоянства и обещание будущего... насколько сильна в них тяга сблизиться с тем, что велико и могущественно, и даже полностью принять его сторону. Каким бы беспорядочным, каким бы независимым ни казалось нынешнее европейское общественное мнение, по сути дела оно алчет лишь одного: чтобы нечто величественное покорило его своей воле. Говорю это со всей решительностью: главное и самое трудное для нас - поверить в собственные силы, дерзнуть признаться самим себе в грандиозности нашего предназначения, дерзнуть вполне принять на себя этот груз. Отыщем же в себе эту веру, эту отвагу. Осмелимся поднять наше истинное знамя над мешаниной мнений, раздирающих Европу, и смелость эта поможет нам отыскать помощников именно там, где до сей поры встречали мы одних лишь врагов. И тогда сбудется славное слово, сказанное при памятных обстоятельствах. Мы увидим, как те, кто до сего дня открыто нападали на Россию или втайне строили ей ковы, почтут за счастье и честь для себя принять ее сторону, повиноваться ей.
Мои слова - не просто предположение. Не однажды люди, знаменитые своими талантами, а также влиянием, которое благодаря этим талантам они оказывают на общественное мнение, давали мне недвусмысленные подтверждения своей доброй воли, своей благосклонности по отношению к нам. Они предлагали свои услуги в форме, ничуть не компрометирующей ни их самих, ни тех, кто стал бы их слушать. Люди эти бесспорно не имели в виду торговать собой, но они искренно желали бы, чтобы каждый из нас твердо и трезво придерживался своего мнения. Главное заключалось бы в том, чтобы согласовать наши усилия, чтобы направить их все до единого к определенной цели, чтобы поставить различные мнения и тенденции на службу неизменным интересам России, сохраняя при этом за языком статей прямоту и силу, без коих невозможно потрясать умы.
Нечего и говорить о том, что речь не идет о повседневных мелочных пререканиях с иностранной прессой по поводу частностей, незначительных подробностей; истинно полезным было бы другое: завязать прочные отношения с какой-нибудь из наиболее уважаемых газет Германии, обрести там радетелей почтенных, серьезных, заставляющих публику себя слушать - и двинуться разными путями, но в некоем сообществе, к определенной цели.
Но при каких условиях можно усвоить этим отдельным и до какой-то степени независимым силам общее и спасительное направление?
При условии, что рядом будет находиться человек умный, наделенный энергическим национальным чувством, глубоко преданный Императору и достаточно сведущий в делах печати и, следственно, досконально знающий то поприще, на коем ему предстоит действовать.
Что же до расходов, необходимых для организации за границей русской печати, то они будут ничтожны сравнительно с ожидаемым результатом.
Если идея эта будет принята благосклонно, я почту за великое счастье сложить к стопам Императора все, что может дать и обещать человек: чистоту намерений и усердие абсолютной преданности.
Сегодня Анатолий Воробей сделал подборку высказываний Тютчева, и я вспомнил о своем обещании, каковое и выполняю с полуторамесячным запозданием.
Запись Алика Коха :
https://www.facebook.com/koch.kokh.haus/posts/pfbid02vpdUYPUy8KHNwL7PGgYq3FSjacYt8oo3PagPPucGWG1B3imxG4drMJkGnqEVjhjfl
Запись Толи Воробья:
https://avva.livejournal.com/3527529.html
https://www.facebook.com/avorobey/posts/pfbid01RTVn4UkNL8jCnKNf8fLYA82hnKHj8gZV5u5ikMqSesPXNPcXssGy8jp8bvxZoKbl
******************************
В самом первом номере журнала "Новое литературное обозрение" - это был номер 1 за 1992 год - Александр Осповат напечатал увлекательнейшую статью "Новонайденный политический меморандум Тютчева: к истории создания". В статье рассказываются обстоятельства написания записки Тютчева (точнее, двух ее вариантов - 1843 и 1845 годов) и реконструируется ее текст, но не по автографу, а по спискам, найденным Кириллом Роговым. Записка написана по-французски, приводится как ее текст, так и перевод Веры Мильчиной.
Обширные куски записки приводились в нескольких биографиях Тютчева, изданных Семеном Экштутом (который на глазах изумленной публики превратился из более или менее приличного автора в тыкву), но полного текста я в сети не видел.
Этого номера НЛО в общедоступной сети, кажется, нет, поэтому сохраню текст перевода.
Как пишут, записка не пропала втуне. Царь поручил выдать автору 6 тысяч рублей.
******************************
Ф.И.Тютчев
ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ I
Исследовав, что скрывается под тем недоброжелательством, которое изъявляет к нам Европа, и оставляя без внимания разглагольствования и общие места ежедневной газетной полемики, мы обнаружим следующую мысль:
"Занимая в мире огромное место, Россия представляет собой лишь материальную величину, и ничего более".
Вот истинное обвинение, остальные второстепенны или вымышленны.
Как родилась эта идея и чего она стоит?
Она есть плод двойного невежества: европейского и нашего собственного. Одно вытекает из другого. В сфере нравственной общество, цивилизация, основывающие свое существование на себе самих, могут быть поняты другими лишь постольку, поскольку понимают себя сами: Россия - мир, который лишь приступает к осознанию принципа своего бытия. Между тем страна обретает историческую легитимность, только осознав этот принцип. В тот день, когда Россия вполне постигнет свой принцип, она заставит окружающий мир принять его. В самом деле, что происходит меж Западом и нами? Искренне ли Запад заблуждается на наш счет? Всерьез ли пытается не брать в расчет наши исторические грамоты?
Западная Европа еще не была создана, когда мы уже существовали, и существовали, без сомнения, со славой. Все различие в том, что тогда мы назывались Восточной Империей, Восточной Церковью; мы и сегодня то же, что были тогда.
Что такое Восточная империя? Это законная и прямая наследница высшей власти Цезарей. Это полная и всецелая верховная власть, не исходящая, не проистекающая, в отличие от власти западных монархов, из какой бы то ни было внешней силы, но несущая основания своего владычества в себе самой, и притом упорядочиваемая, сдерживаемая и освящаемая Христианством.
Что есть Восточная Церковь? Это Церковь Всемирная.
Вот единственные предметы для серьезного спора меж Западом и нами. Все прочее - пустая болтовня. Чем глубже вникнем мы в сущность этих двух предметов, тем сильнее предстанем перед лицом противника, тем скорее сделаемся самими собой. Воистину, борьба меж Западом и нами не прекращалась никогда. Не бывало даже перемирий, случались лишь короткие остановки военных действий. Ныне - к чему скрывать? - война вот-вот разгорится ярче, чем когда бы то ни было, причем, как прежде, как всегда, в авангарде противника выступает Церковь Римская, церковь латинская.
Что ж, примем бой открыто, решительно. Пусть ни на секунду не забывает Восточная Церковь перед лицом Рима, что она - законная наследница Церкви Всемирной.
Всем нападкам Рима, всем его обидам мы можем противопоставить лишь одно оружие, но оружие убийственное; это его история, его прошлое. Что свершил Рим? Как захватил, как присвоил себе власть? Несомнительной узурпацией прав и свойств всемирной церкви.
Чем пытался он оправдать эту узурпацию? Необходимостью хранить единство веры. Для достижения сей цели Рим не брезговал никакими средствами, ни насилием, ни хитростью, ни кострами, ни иезуитами. Ради единства веры он не побоялся извратить христианство. И что же, вот уже три столетия единства веры в западной церкви не сыщешь. Три столетия тому назад Рим ввергнул половину Европы в ересь, а ересь ввергла ее в безверие. Вот плод, принесенный христианскому миру многовековой диктаторской властью, коей папский престол, не внемля гласу Соборов, подчинил Церковь. Он не убоялся восстать против Всемирной Церкви; другие не устрашились подняться против него самого. Такова воля Божественного правосудия, являющая себя во всем, что происходит в земном мире.
Вот чисто религиозная сущность наших споров с Римом. Что же до политического воздействия, - впрочем, менее нас интересующего, - которое оказал Рим на различные страны Западной Европы, то каким тяжким обвинением оборачивается оно для папского престола!
Разве не Рим, разве не ультрамонтанская политика внесли беспорядок, раздор в жизнь Германии, разве не они умертвили Италию? Они внесли в жизнь Германии беспорядок, подрывая власть императоров, они внесли в нее раздор, сделавшись причиною Реформации. Италию же политика Рима умертвила, всеми средствами и во все эпохи препятствуя установлению в этой стране законной и национальной верховной власти. На факт этот указал еще три столетия назад величайший из итальянских историков нового времени. Обратимся теперь к Франции, ограничившись при этом лишь временами ближайшими, - разве не ультрамонтанское влияние раздавило, погасило все, что было самого чистого, поистине христианского в галликанской церкви? Разве не Рим разрушил Пор-Рояль и, лишив христианство его благороднейших защитников, предал его, можно сказать, руками иезуитов на растерзание философии восемнадцатого столетия?
Все сие, к несчастью, есть История, и история современная.
Что же касается до России, то, если даже мы умолчим о снесенных нами оскорблениях, об истории наших несчастий в семнадцатом столетии, как сможем мы не сказать ни слова о политике папского престола в отношении народов, связанных с Россией братством племени и языка, но по воле рока от нее отделенных? Ничем не погрешая против истины, можно сказать, что если прочим странам латинская церковь несла гибель своими злоупотреблениями и излишествами, то славянским племенам она была заклятым врагом по сути своего бытия. Само немецкое завоевание было не более чем орудием, покорным мечом в ее руках. Направлял и готовил удары Рим. Всюду, где Рим ступал на землю славянских народов, он объявлял войну не на жизнь, а на смерть их национальному духу. Он либо уничтожал, либо искажал его. Он лишил национальности богемцев и извратил нравственность поляков, он поступил бы так же со всеми прочими славянскими племенами, не повстречайся на его пути Россия. Отсюда его безграничная ненависть к нам. Рим понимает, что во всякой славянской стране, где не до конца умерщвлен национальный дух, Россия самим своим присутствием, самим фактом своего политического существования препятствует его гибели и что все попытки возрождения этого народного духа будут грозить Риму страшными неожиданностями. Вот наши отношения с римской курией. Вот их несомнительный итог. Что ж, имея за спиной такое прошлое, страшиться ли нам принять вызов, который может нам бросить Рим? Как Церковь мы вправе спросить с папского престола от имени Церкви Всемирной за то хранилище веры, которым он возжелал владеть единолично даже ценою схизмы. Как политическая сила мы можем взять в союзники против Рима историю его, гнев половины Европы и более чем обоснованные укоризны собственного нашего племени.
Иные воображают, будто религиозная реакция, охватившая ныне Европу, может обернуться к исключительной пользе латинской Церкви; на мой взгляд, это великое заблуждение. Многие протестанты, не отрицаю, перейдут в католичество, но обращение это никогда не примет массового характера. То, что осталось в латинской Церкви от основ католицизма, вечно будет притягивать тех протестантов, кои, утомленные потрясениями Реформации, мечтают возвратиться в гавань, покориться власти католического закона, но память о римской курии, но ультрамонтанство вечно будут их отталкивать.
То, что справедливо применительно к истории латинской церкви, верно и применительно к нынешнему ее бытию.
Католицизм во все времена составлял всю силу папизма, как папизм составляет всю слабость католицизма.
Сила без слабости - принадлежность одной лишь Всемирной Церкви. Пусть она покажется, пусть вмешается в спор, и тотчас в наши дни прояснится то, что было явлено в первые дни Реформации, когда вожди этого религиозного движения, уже порвав с папским престолом, но еще не решившись отринуть традиции католической церкви, единогласно обращали свои взоры к Церкви Восточной. Ныне, как и тогда, религиозного примирения можно ожидать только от нее; она несет в себе семя будущего христианства.
Таков первый, возвышеннейший вопрос, служащий источником нашего спора с Западной Европой, вопрос жизни и смерти по преимуществу.
Есть и другой вопрос, также немаловажный, - тот, который обыкновенно именуют восточным; это вопрос об Империи.
Мы не говорим здесь о дипломатии; слишком хорошо известно, что, если ничто не нарушит нынешнего равновесия, Россия более чем какая бы то ни было держава будет чтить подписанные ею договоры. Но договоры, но дипломатия в конечном счете разрешают лишь вопросы сиюминутные. Постоянные интересы, вечные отношения ведомы одной лишь истории. Что же говорит нам история?
Она говорит нам, что православный Восток, весь этот огромный мир, наследующий греческому кресту, един в своем основании, что все его части теснейшим образом связаны меж собой, что он живет собственной жизнью, самобытной и нерушимой. Его можно раздробить физически, нравственно же он вечно пребудет единым и неделимым. Ему случалось ненадолго подпасть под латинское владычество, он в течение столетий подчинялся азиатским завоевателям, но никогда не примирялся ни с тем, ни с другими.
У восточных христиан в ходу поговорка, простодушно изъясняющая этот факт; они часто повторяют, что Господь устроил мир безупречно, и две, только две вещи нарушают вселенскую гармонию: Папа и турок.
- Но Господь, - спешат они добавить, - в своей бесконечной мудрости пожелал исправить две эти ошибки и на сей предмет создал московского царя.
Никакому трактату, никакой политической хитрости не взять верх над этой простенькой поговоркой. В ней - итог всего прошедшего и прозрение всего будущего. В самом деле, что ни предпринимай, куда ни подайся, если только Россия останется тем, что она есть, российский император необходимо и неодолимо пребудет единственным законным владыкой православного Востока, осуществляющим, впрочем, свое владычество в той форме, в какой ему угодно. Делайте, что хотите, но, повторяю еще раз, до тех пор, пока вы не уничтожите Россию, вам не отменить этой власти.
Кому не ясно, что Запад, со всею своею философией, со своим мнимым уважением к правам наций и протестами против ненасытного честолюбия России, рассматривает народы, населяющие турецкую империю, единственно как добычу, которую необходимо поделить.
Запад просто-напросто желал бы вновь приняться в девятнадцатом столетии за то, что он тщился совершить в тринадцатом и что уже тогда столь дурно ему удалось. Мы видим все то же древнее, неисправимое притязание основать на православном Востоке латинскую Империю, превратить славянские страны в колонию, провинцию Западной Европы.
Правда, ради достижения этой цели пришлось бы для начала истребить в тамошних народах все, что до сего дня составляло их нравственную жизнь, уничтожить то, что пощадили турки. Но разве способно это соображение остановить хотя на миг западных прозелитов, убежденных, что всякое общество, устроенное не в точности по западному образцу, недостойно существовать? Вооруженные этим убеждением, они бы отважно взялись за дело, дабы избавить славянские народы от их национального духа как пережитка варварства.
Однако тот исторический Промысел, что движет всеми земными вещами, к счастью, не оставил нас. Уже в тринадцатом столетии Восточная империя, какой бы раздробленной и ослабленной она ни была, нашла в себе достаточно сил, чтобы после шести с лишним десятков лет смутного существования сбросить латинское иго; с тех пор, отрицать это невозможно, истинная Восточная империя, империя православная, вполне оправилась от прежнего упадка.
Вот вопрос, которого западная наука, несмотря на все ее притязания на непогрешимость, никогда не могла разрешить. Восточная империя всегда оставалась для нее загадкой; она могла оклеветать ее, но никогда не умела понять. Она обходилась с Восточной империей так, как в своем недавнем сочинении обошелся с Россией господин де Кюстин, взглянувший на нее сквозь призму ненависти, помноженной на невежество. До сей поры никто не сумел постигнуть ни основания, на коих покоилось тысячелетнее существование Восточной империи, ни роковые обстоятельства, приводившие к тому, что эта мужественная империя неизменно подвергалась нападкам и в некоторых отношениях была столь немощной.
Здесь, дабы изъяснить свою мысль с достаточной точностию, мне следовало бы углубиться в исторические рассуждения, решительно выходящие за рамки этой заметки. Но такова подлинная схожесть, такова внутренняя, глубинная общность России с ее славным предком, Восточной империей, что и без исторических изысканий всякий может, положась на свои обыденные и, так сказать, незатейливые впечатления, доверясь одному лишь чутью, понять, какой жизненный принцип, какая могучая душа в течение тысячи лет вдыхали жизнь в хрупкое тело Восточной империи. Этой душой, этим принципом было христианство, христианская религия, какой создала ее Восточная Церковь, соединившаяся или, лучше сказать, отождествившаяся не только с национальными основами государства, но и с внутренней жизнью общества. Опробованы, воплощены подобные сочетания были и в других краях, но нигде не имели они столь глубокого и самобытного характера. В России Церковь не только сделалась национальной в обычном значении этого слова, как это случается в других местах, здесь Церковь стала основой, высшим выражением духа нации, целого племени, целого мира. Вот отчего, заметим между прочим, случилось так, что позже эта самая Восточная Церковь сделалась как бы синонимом России, другим, священным именем Империи, вот отчего она торжествовала всюду, где побеждала Россия, всюду, где она царствует, и вела борьбу всюду, где Россия еще не вступила вполне в свои права. Одним словом, церковь эта так тесно связана с судьбою России, что поистине всюду, где жива Православная церковь, в той или иной степени ощущается присутствие России.
Что же до древней, первой Восточной империи, роковое обстоятельство тяготело над ее судьбами: искони ей лишь в малой степени удавалось опереться на те народы, коими она призвана была повелевать. Она занимала лишь опушку того мира, который уготовило ей Провидение; на сей раз душе недостало тела. Вот отчего Империя эта, несмотря на величие своего принципа, вечно пребывала в состоянии наброска, вот отчего она не могла оказывать долгое и действенное сопротивление врагам, окружавшим ее со всех сторон. Местоположению ее вечно не хватало основательности и глубины; говоря коротко, это была голова, отделенная от туловища. Итак, вследствие одного из тех обстоятельств, что зависят от воли Провидения, но одновременно глубоко укоренены в природе и истории, не успела Восточная Европа пасть - казалось, навсегда - под ударами судьбы, как началось ее истинное и окончательное бытие. Константинополь был занят турками в 1453 году, а девять лет спустя, в 1462 году, великий царь Иван III воссел на московском престоле.
Не должно пугаться всех этих исторических рассуждений, какими бы рискованными ни казались они на первый взгляд. Вспомним, что эти мнимые отвлеченности суть мы сами, наше прошедшее, наше настоящее, наше будущее. Враги наши хорошо это знают, постараемся не отстать от них. Враги знают, понимают, что все те страны, все те народы, которые им желательно было бы подчинить западному господству, связаны с Россией историческими узами, подобно тому как отдельные члены связаны с тем живым организмом, частями которого являются, - оттого-то и стремятся враги ослабить, разорвать, если возможно, эту органическую связь.
Они понимают, что, пока связь эта существует, все их старания задушить собственную жизнь этих народов вечно пребудут бесплодными. Цель их та же, что и в тринадцатом столетии, но средства иные. В ту пору латинская Церковь желала грубою силой изгнать с просторов христианского Востока православную Церковь и занять ее место; ныне она стремится разрушить основания этой церкви философической проповедью.
В тринадцатом столетии Запад притязал на то, чтобы непосредственно завладеть этими странами и управлять ими от собственного своего имени; нынче за неимением лучшего он станет покровительствовать рождению маленьких незаконнорожденных наций, маленьких, якобы независимых политических образований, никчемных, лживых, лицемерных мнимостей, годных самое большее на то, чтобы скрывать истинное положение дел, которое неизменно заключается в одном: в стремлении Запада к господству.
То, что недавно было предпринято в Греции, есть великое откровение, из коего должно извлечь уроки целому свету. Конечно, попытка эта по сей день не принесла большой пользы тем, кто ее предпринял. Оружие поразило руку, его поднявшую. Однако эта революция, которая, уничтожив власть чужестранцев, открыла, кажется, дорогу влияниям более национальным, могла бы в конце концов укрепить узы, связующие маленькую страну с великим целым, частью которого она является.
Вообще надо признать, что все, что уже произошло или еще произойдет в Греции, вечно пребудет не более чем эпизодом, мелкой деталью великой схватки между Западом и нами. Великий вопрос будет разрешен не там, на окраинах. Он будет разрешен здесь, среди нас, в центре, в сердцевине того христианского Востока, Востока европейского, каким являемся мы, в центре того мира, который воплотился в нас. Окончательные судьбы этого мира, а следственно, и наши судьбы зависят только от нас самих; прежде всего они зависят от того, насколько энергически и глубоко осознаем мы органические узы, связующие нас и предопределяющие наше родство.
Повторим же еще раз и будем повторять неустанно: Восточная Церковь есть Православная Империя; Восточная Церковь есть законная наследница Церкви Всемирной, православная империя, единая в своих основаниях, сплоченная во всех своих частях. Таковы ли мы? такими ли хотим быть? В этом ли праве нам отказывают?
Вот в чем заключается весь предмет разногласий между нами и западной пропагандой для всякого, кто видит предмет в должном свете; в этом самая суть спора. Все, что не касается до этой материи, все, что в полемических статьях западной прессы не связано более или менее непосредственно, как следствие с причиной, с этим великим вопросом, недостойно ни. на мгновение занять наше внимание. Это разглагольствования, не более.
Что же до нас, нам должно все глубже и глубже проникаться сознанием двойной исторической основы нашего национального существования. Таков единственный способ противостоять духу Запада, поставить преграду его притязаниям и нападкам.
До сего дня, признаем это, в тех редких случаях, когда мы поднимали голос, дабы отразить его нападения, мы за крайне редкими исключениями избирали тон, весьма мало нам подобающий. Мы слишком походили на школяров, пытающихся неуклюжими восхвалениями умилостивить прогневавшегося наставника.
Когда мы лучше узнаем, кто мы такие, мы перестанем публично каяться в этом перед кем бы то ни было.
И не стоит воображать, будто, громко оглашая свои грамоты, мы еще сильнее распалим против себя иностранцев. Думать так - значит вовсе не понимать, чем ныне заняты умы в Европе.
Повторим еще раз: если Запад враждебен к нам, если он глядит на нас недобро, причина заключается в том, что, признавая и даже преувеличивая, быть может, нашу материальную силу, он чаще всего, как ни абсурдно это звучит, сомневается в том, что могущество наше одушевлено собственной нравственной жизнью, собственной жизнью исторической. Между тем человек, в особенности же человек нашего времени, так создан, что он смиряется с физической мощью лишь тогда, когда различает за нею могущество нравственное.
В самом деле, странная вещь, вещь, которая спустя несколько лет покажется необъяснимой. Вот Империя, воплощающая волею обстоятельств, подобных которым, быть может, не сыщешь в мировой истории, разом две громады: судьбы целой расы и прекраснейшую, святейшую половину Христианской Церкви.
И при этом находятся еще люди, которые всерьез задаются вопросом, где патенты этой Империи на благородство, каково ее законное место в мире!.. Неужели нынешнее поколение так заплуталось в тени горы, что не умеет различить ее вершину?..
Впрочем, не следует забывать: в течение столетий европейский Запад был вправе полагать, что в нравственном отношении он одинок, что он и есть вся Европа. Он взрастал, жил, старел с этою мыслью, и вот ныне он обнаруживает, что ошибся, что бок о бок с ним жила иная Европа, его сестра, быть может, сестра младшая, но, без сомнения, законная, одним словом, что он - не более чем половина великого целого. Подобное открытие - настоящая революция, влекущая за собой величайший переворот в идеях, какой когда бы то ни было свершался в мире духовном.
Удивимся ли, что старые убеждения всеми силами стремятся побороть колеблющую их, отменяющую их реальность? И не узрим ли свой долг в том, чтобы помочь этой реальности вступить в свои права, сделаться непобедимой, неотменяемой? Что следует предпринять по сему случаю?
Здесь я подхожу непосредственно к предмету своей короткой заметки. Я полагаю, что императорское правительство имеет весьма существенные причины не желать, чтобы внутри страны, в местной печати, чересчур живо обсуждались вопросы весьма важные, но весьма деликатные, вопросы, затрагивающие самые корни существования нации; иное дело - заграница, иное дело - заграничная печать; к чему проявлять там ту же сдержанность? К чему доле щадить враждебное общественное мнение, которое, кичась нашим безмолвием, без всякого стеснения приступает к этим вопросам и разрешает их один за другим, давая ответы, не подлежащие ни проверке, ни обжалованию, ответы, неизменно враждебные по отношению к нам, противные нашим интересам. Разве не обязаны мы, хотя бы ради себя самих, положить конец такому состоянию дел? Разве можем мы по-прежнему закрывать глаза на проистекающие из него серьезные неудобства? Стоит ли напоминать о недавнем прискорбном и скандальном вероотступничестве, как политическом, так и религиозном... И разве возможны были бы подобные отпадения от веры, если бы добровольно и бескорыстно мы не уступили главенство в споре враждебному общественному мнению?
Предвижу возражение, которое не замедлит прозвучать в ответ на мои слова. Мои соотечественники, я это знаю, чересчур склонны преувеличивать несовершенство наших средств, уверять себя, будто мы не в силах успешно вести борьбу на данном поприще. Я полагаю, что они заблуждаются, я убежден, что возможности наши куда больше, чем принято считать, но, не касаясь покамест отечественных талантов, скажу с уверенностью, что мы не умеем ценить и тех помощников, что проживают за пределами нашего отечества. В самом деле, каково бы ни было мнимое, а подчас и более чем неподдельное недоброжелательство зарубежного общественного мнения на наш счет, не следует забывать, что в нынешней Европе мнения раздроблены, подобно интересам, и оттого великая, единая держава, какой являемся мы, не может не приковывать к себе умы, донельзя утомленные этой безграничной раздробленностью, и не внушать им значительное уважение.
Мы не вполне понимаем, насколько тянутся проживающие там люди ко всему, что содержит в себе залог постоянства и обещание будущего... насколько сильна в них тяга сблизиться с тем, что велико и могущественно, и даже полностью принять его сторону. Каким бы беспорядочным, каким бы независимым ни казалось нынешнее европейское общественное мнение, по сути дела оно алчет лишь одного: чтобы нечто величественное покорило его своей воле. Говорю это со всей решительностью: главное и самое трудное для нас - поверить в собственные силы, дерзнуть признаться самим себе в грандиозности нашего предназначения, дерзнуть вполне принять на себя этот груз. Отыщем же в себе эту веру, эту отвагу. Осмелимся поднять наше истинное знамя над мешаниной мнений, раздирающих Европу, и смелость эта поможет нам отыскать помощников именно там, где до сей поры встречали мы одних лишь врагов. И тогда сбудется славное слово, сказанное при памятных обстоятельствах. Мы увидим, как те, кто до сего дня открыто нападали на Россию или втайне строили ей ковы, почтут за счастье и честь для себя принять ее сторону, повиноваться ей.
Мои слова - не просто предположение. Не однажды люди, знаменитые своими талантами, а также влиянием, которое благодаря этим талантам они оказывают на общественное мнение, давали мне недвусмысленные подтверждения своей доброй воли, своей благосклонности по отношению к нам. Они предлагали свои услуги в форме, ничуть не компрометирующей ни их самих, ни тех, кто стал бы их слушать. Люди эти бесспорно не имели в виду торговать собой, но они искренно желали бы, чтобы каждый из нас твердо и трезво придерживался своего мнения. Главное заключалось бы в том, чтобы согласовать наши усилия, чтобы направить их все до единого к определенной цели, чтобы поставить различные мнения и тенденции на службу неизменным интересам России, сохраняя при этом за языком статей прямоту и силу, без коих невозможно потрясать умы.
Нечего и говорить о том, что речь не идет о повседневных мелочных пререканиях с иностранной прессой по поводу частностей, незначительных подробностей; истинно полезным было бы другое: завязать прочные отношения с какой-нибудь из наиболее уважаемых газет Германии, обрести там радетелей почтенных, серьезных, заставляющих публику себя слушать - и двинуться разными путями, но в некоем сообществе, к определенной цели.
Но при каких условиях можно усвоить этим отдельным и до какой-то степени независимым силам общее и спасительное направление?
При условии, что рядом будет находиться человек умный, наделенный энергическим национальным чувством, глубоко преданный Императору и достаточно сведущий в делах печати и, следственно, досконально знающий то поприще, на коем ему предстоит действовать.
Что же до расходов, необходимых для организации за границей русской печати, то они будут ничтожны сравнительно с ожидаемым результатом.
Если идея эта будет принята благосклонно, я почту за великое счастье сложить к стопам Императора все, что может дать и обещать человек: чистоту намерений и усердие абсолютной преданности.
no subject
Date: 2023-02-20 01:58 pm (UTC)Какая прелесть! Аналогичную хрень я читал в записках Филарета в каком-то журнале начала 17-го века. Как он сгонял в Польшу, и как там церковь вся неправильно устроена, не по-православному (ну и заодно, как Маринку неправильно крестили).
Так что, ничего новенького не происходит, похоже. Религиозные войны.