К годовщине смерти Брежнева
Nov. 10th, 2002 02:53 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
borislvinПримерно тогда же, году в 82-м, мой тогдашний очень близкий товарищ, однокурсник, ныне уже покойный, рассказал мне, что у Салтыкова-Щедрина есть такая удивительная книга "За рубежом". Я тогда же ее купил и прочитал, экземпляр с моими тогдашними подчеркиваниями лежит передо мной. Книга эта стала тогда для меня одним из эталонов человеческой порядочности и благородства.
Понятно, что все аналогии хромают, все они условны. Тем не менее я находил эту книгу исключительно актуальной.
Вот, например.
--------------------
"Когда я был в школе, то в нашем уголовном законодательстве еще весьма часто упоминалось слово "кнут". Нужно полагать, что это было очень серьезное орудие государственной Немезиды, потому что оно отпускалось в количестве, не превышавшем 41-го удара, хотя опытный палач, как в то время удостоверяли, мог с трех ударов заколотить человека насмерть. Во всяком случае, орудие это несомненно существовало, и, следовательно, профессор уголовного права должен был так или иначе встретиться с ним на кафедре. И что же! выискался профессор, который не только не проглотил этого слова, не только не подавился им в виду десятков юношей, внимавших ему, не только не выразился хоть так, что как, дескать, ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в которых высшая идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление. Мало того: он утверждал, что сама злая воля преступника требует себе воздаяния в виде кнута и что, не будь этого воздаяния, она могла бы счесть себя неудовлетворенною. Но прошло немного времени, курс уголовщины не был еще закончен, как вдруг, перед самыми экзаменами, кнут отрешили и заменили треххвостною плетью с соответствующим угобжением с точки зрения числа ударов. Я помню, что нас, молодых школяров, чрезвычайно интересовало, как-то выврнется старый буквоед из этой неожиданности. Прольет ли он слезу на могиле кнута или надругается над этой могилой и воткнет в нее осиновый кол. Оказалось, что он воткнул осиновый кол. Целую лекцию сквернословил он перед нами, как скорбела высшая идея правды и справедливости, когда она осуществлялась в форме кнута, и как ликует она теперь, когда, с соизволения высшего начальства, ей предоставлено осуществляться в форме треххвостной плети, с соответствующим угобжением. Он говорил, и его не тошнило, а мы слушали, и нас тоже не тошнило."
---------------------
"В России - впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге - мы существовали лишь фактически или, как в то время говорилось, имели "образ жизни". Ходили на службу в соответствующие канцелярии, писали письма к родителям, питались в ресторанах, а чаще в кухмистерских, собирались друг у друга для собеседований и т.д. Но духовно мы жили во Франции. Россия представляла собой область, как бы застланную туманом, в которой даже такое дело, как опубликование "Собрания русских пословиц", являлось прихотливым и предосудительным; напротив того, во Франции все было ясно как день, несмотря на то, что газеты доходили до нас с вырезками и помарками. Так что когда министр внутренних дел Перовский начал издавать таксы на мясо и хлеб, то и это заинтересовало нас только в качестве анекдота, о котором следует говорить с осмотрительностью. Напротив, всякий эпизод из общественно политической жизни Франции затрогивал нас за живое, заставлял и радоваться, и страдать. В России все казалось поконченным, запакованным и за пятью печатями сданным на почту для выдачи адресату, которого зараньше предположено было не разыскивать; во Франции - все как будто только начиналось. И не только теперь, в эту минуту, а больше полустолетия сряду все начиналось, и опять и опять начиналось, и не заявляло ни малейшего желания кончаться...
[Правда, для начала 80-х годов такой Францией для нас была, скорее, Польша... - Б.]
------------------------
"Человек того времени настолько прижился в атмосфере, насыщенной девизом "не твое дело", что подлинно ему ни до чего своего не было дела. Так что избирательная борьба между Кавеньяком и Бонапартом, несомненно, больше занимала русские мыслящие умы, нежели, например, замена действительного тайного советника Перовского генералом-от-инфантерии Бибиковым 1-м."
-----------------------
Впрочем, остановлюсь на этом...
Вот с такими настроениями ветреным ноябрем 82-го года покидали мы эпоху.
Понятно, что все аналогии хромают, все они условны. Тем не менее я находил эту книгу исключительно актуальной.
Вот, например.
--------------------
"Когда я был в школе, то в нашем уголовном законодательстве еще весьма часто упоминалось слово "кнут". Нужно полагать, что это было очень серьезное орудие государственной Немезиды, потому что оно отпускалось в количестве, не превышавшем 41-го удара, хотя опытный палач, как в то время удостоверяли, мог с трех ударов заколотить человека насмерть. Во всяком случае, орудие это несомненно существовало, и, следовательно, профессор уголовного права должен был так или иначе встретиться с ним на кафедре. И что же! выискался профессор, который не только не проглотил этого слова, не только не подавился им в виду десятков юношей, внимавших ему, не только не выразился хоть так, что как, дескать, ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в которых высшая идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление. Мало того: он утверждал, что сама злая воля преступника требует себе воздаяния в виде кнута и что, не будь этого воздаяния, она могла бы счесть себя неудовлетворенною. Но прошло немного времени, курс уголовщины не был еще закончен, как вдруг, перед самыми экзаменами, кнут отрешили и заменили треххвостною плетью с соответствующим угобжением с точки зрения числа ударов. Я помню, что нас, молодых школяров, чрезвычайно интересовало, как-то выврнется старый буквоед из этой неожиданности. Прольет ли он слезу на могиле кнута или надругается над этой могилой и воткнет в нее осиновый кол. Оказалось, что он воткнул осиновый кол. Целую лекцию сквернословил он перед нами, как скорбела высшая идея правды и справедливости, когда она осуществлялась в форме кнута, и как ликует она теперь, когда, с соизволения высшего начальства, ей предоставлено осуществляться в форме треххвостной плети, с соответствующим угобжением. Он говорил, и его не тошнило, а мы слушали, и нас тоже не тошнило."
---------------------
"В России - впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге - мы существовали лишь фактически или, как в то время говорилось, имели "образ жизни". Ходили на службу в соответствующие канцелярии, писали письма к родителям, питались в ресторанах, а чаще в кухмистерских, собирались друг у друга для собеседований и т.д. Но духовно мы жили во Франции. Россия представляла собой область, как бы застланную туманом, в которой даже такое дело, как опубликование "Собрания русских пословиц", являлось прихотливым и предосудительным; напротив того, во Франции все было ясно как день, несмотря на то, что газеты доходили до нас с вырезками и помарками. Так что когда министр внутренних дел Перовский начал издавать таксы на мясо и хлеб, то и это заинтересовало нас только в качестве анекдота, о котором следует говорить с осмотрительностью. Напротив, всякий эпизод из общественно политической жизни Франции затрогивал нас за живое, заставлял и радоваться, и страдать. В России все казалось поконченным, запакованным и за пятью печатями сданным на почту для выдачи адресату, которого зараньше предположено было не разыскивать; во Франции - все как будто только начиналось. И не только теперь, в эту минуту, а больше полустолетия сряду все начиналось, и опять и опять начиналось, и не заявляло ни малейшего желания кончаться...
[Правда, для начала 80-х годов такой Францией для нас была, скорее, Польша... - Б.]
------------------------
"Человек того времени настолько прижился в атмосфере, насыщенной девизом "не твое дело", что подлинно ему ни до чего своего не было дела. Так что избирательная борьба между Кавеньяком и Бонапартом, несомненно, больше занимала русские мыслящие умы, нежели, например, замена действительного тайного советника Перовского генералом-от-инфантерии Бибиковым 1-м."
-----------------------
Впрочем, остановлюсь на этом...
Вот с такими настроениями ветреным ноябрем 82-го года покидали мы эпоху.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
no subject
Date: 2008-11-14 11:35 pm (UTC)Кажется, в этом важное отличие "вертикали" от советской "пирамиды". Тогда любого секретаря райкома можно было в принципе посадить на место Брежнева. Идеологию и курс все знали довольно четко. Соответственно и руководство на местах хорошо представляло зону своей реальной ответственности и зону запретного. Сейчас же у чиновников одна задача - успеть одобрить совершенно непредсказуемые действия начальства. Поэтому у них не может быть реально никакой идеологии. Это парализует инициативу и ослабляет обратную связь даже по сравнению с советскими временами.
no subject
Date: 2008-11-15 04:56 am (UTC)Карамзин, помнится, на вопрос "Что происходит в России?" отвечал куда лапидарнее.
no subject
Date: 2008-11-16 01:45 am (UTC)no subject
Date: 2008-11-15 05:04 am (UTC)no subject
Date: 2008-11-16 02:13 am (UTC)no subject
Date: 2008-11-15 04:55 am (UTC)no subject
Date: 2008-11-15 07:47 am (UTC)no subject
Date: 2008-11-15 08:13 am (UTC)Это да, до сих пор реально ощущается в оценках разных событил людьми "того" поколения. Был еще интересный другой аспект польско-советской дружбы -- книги многие в СССР невозможные свободно купить были доступны на польском языке. Я знал довольно много людей, которые таким образом выyчились свободно читать по-польски.
no subject
Date: 2008-11-17 11:46 pm (UTC)