![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
borislvinBoris Lvin
Следует признать, что в самой Польше на "польскую операцию", по существу приближаующаяся к геноциду, до самого последнего времени почти не обращали внимания. Нагляднее всего это видно по соответствующей статье в польской википедии, где библиография на польском практически отсутствует за исключением двухтомника 2010 года - https://pl.wikipedia.org/wiki/Operacja_polska_NKWD_(1937–1938).
В польских журналах по современной истории этой операции тоже почти ничего нет. То есть эта тема для польской исторической науки, прямо скажем, неинтересна. При этом публикаций, допустим, о жизни польских ссыльных в Казахстане и т.д. - полным-полно.
Alexandre Bondarev
Дело не в том, что она неинтересна. Просто вплоть до 2015 польские власти всячески старались рассматривать эти вопросы полюбовно (в частности, в рамках смешанной Комиссии по трудным историческим вопросам), т.е. так, чтобы не испортить отношения с Россией. Как только они начали подходить к этому всерьез (например, в июне с.г. в Сейме состоялась специальная международная конференция), то российская сторона немедленно от участия в этой комиссии отказалась. Прежние власти считали, что самой главной проблемой является Катынь, и хоть как-то боролись только за нее.
Единственный, кто неуклонно занимался этим вопросом -- это д-р Томаш Зоммер, который нашел две копии приказа НКВД СССР № 00485 и назвал фамилии двух главных организаторов ("Эйхманов польской операции") -- это Владимир Ефимович Цесарский и Александр Минаев-Цыкановский.
Boris Lvin
Ну так кроме польских властей имеется же целый сонм польских историков. Слава богу, я примерно представляю себе их средний профессиональный уровень - он несравнимо выше среднего российского. И территориальная дисперсность там гораздо выше, прекрасные авторы имеются практически в любом более или менее крупном городе. В этом смысле там ситуация напоминает американскую. Никакие власти им не указ, о чем хотят - о том и пишут. И тем не менее.
Alexandre Bondarev
Мне кажется, что и в американской академической среде есть "модные" и "немодные" темы, занимаясь которыми, нельзя сделать академическую карьеру. и некоторые американские историки мне это подтверждали. В качестве более близкого мне примера: во Франции существует негласный запрет на изучение работорговли, которой занимались французы на протяжении столетий (главным ее центром был Верден). Этим вопросом занимались всего двое-трое историков, и их работы замалчивались. И если в Польше многие начали бы этим заниматься вплотную -- Комиссия по трудным вопросам была бы распущена гораздо раньше, а для властей это было бы политическим поражением в стремлении достичь "исторического примирения" с Россией. Туск поставил это "примирение" во главу угла своей политики в отношениях с РФ, и именно этим, на мой взгляд, объясняется политика польского правительства в отношении расследования Смоленской катастрофы 2010 г. После 2015 появились документы, подтверждающие факт такой "установки сверху".
Boris Lvin
Все-таки расследование смоленской катастрофы и исторические исследования - это разные вещи. Смоленская катастрофа - это предмет для investigattive journalism и, возможно, каких-нибудь технических экспертов, профессиональному историку там пока места практически нет. А вот изучение "польской операции" - прекрасно возможно. Тут и русские материалы, и украинские, и бескрайний простор для изучения личных историй, и выходы на историю КПП, на историю разведки и до бесконечности.
Вот, к примеру, когда я в совместном польско-украинском двухтомнике документов по "польской операции" (Polska i Ukraina w latach trzydziestych-czterdziestych XX wieku. Nieznane dokumenty z archiwów służb specjalnych. Tom 8. Wielki Terror. Operacja polska 1937-1938) наткнулся на советский отчет о следствия по делу Рана (попавший в сборник, видимо, по счастливому недосмотру украинских архивистов, потому что Ран был вполне настоящим польским разведчиком под дипломатическим прикрытием), то сразу обнаружил, что в Польше есть исследователь, специально занимающийся этой историей (Robert Kuśnierz). То есть даже сравнительно мелкие вопросы находят интересующихся ими, а слона почти что и не приметили.
Просто как иллюстрация того, что такое современный уровень польской исторической науки - я только что открыл последний номер журнала (точнее, ежегодника) Scripta Historica, издающегося в Слупске (http://ssh.apsl.edu.pl/ssh022.php). Казалось бы, не главный центр мировой науки. И тем не менее уровень издания - как видите, вполне высокий. Это я к тому, что в смысле исследовательско-издательского потенциала Польша могла бы сгенерировать целую библиотеку работ по "польской операции". Если бы у польских авторов был к этому интерес.
Oleg Pshenichny
но почему так-то?
Boris Lvin
Сам не знаю. Могу только гадать. Например, потому что этот эпизод не очень получается вписать в общий нарратив истории Польши. Или потому что в ней нет выходов на героизм. А может, и по какой другой причине. Вообще в любой национальной истории можно найти такие странные белые пятна - которые белые не потому что их запрещают изучать, а просто потому что почти никто не изучает.
Следует признать, что в самой Польше на "польскую операцию", по существу приближаующаяся к геноциду, до самого последнего времени почти не обращали внимания. Нагляднее всего это видно по соответствующей статье в польской википедии, где библиография на польском практически отсутствует за исключением двухтомника 2010 года - https://pl.wikipedia.org/wiki/Operacja_polska_NKWD_(1937–1938).
В польских журналах по современной истории этой операции тоже почти ничего нет. То есть эта тема для польской исторической науки, прямо скажем, неинтересна. При этом публикаций, допустим, о жизни польских ссыльных в Казахстане и т.д. - полным-полно.
Alexandre Bondarev
Дело не в том, что она неинтересна. Просто вплоть до 2015 польские власти всячески старались рассматривать эти вопросы полюбовно (в частности, в рамках смешанной Комиссии по трудным историческим вопросам), т.е. так, чтобы не испортить отношения с Россией. Как только они начали подходить к этому всерьез (например, в июне с.г. в Сейме состоялась специальная международная конференция), то российская сторона немедленно от участия в этой комиссии отказалась. Прежние власти считали, что самой главной проблемой является Катынь, и хоть как-то боролись только за нее.
Единственный, кто неуклонно занимался этим вопросом -- это д-р Томаш Зоммер, который нашел две копии приказа НКВД СССР № 00485 и назвал фамилии двух главных организаторов ("Эйхманов польской операции") -- это Владимир Ефимович Цесарский и Александр Минаев-Цыкановский.
Boris Lvin
Ну так кроме польских властей имеется же целый сонм польских историков. Слава богу, я примерно представляю себе их средний профессиональный уровень - он несравнимо выше среднего российского. И территориальная дисперсность там гораздо выше, прекрасные авторы имеются практически в любом более или менее крупном городе. В этом смысле там ситуация напоминает американскую. Никакие власти им не указ, о чем хотят - о том и пишут. И тем не менее.
Alexandre Bondarev
Мне кажется, что и в американской академической среде есть "модные" и "немодные" темы, занимаясь которыми, нельзя сделать академическую карьеру. и некоторые американские историки мне это подтверждали. В качестве более близкого мне примера: во Франции существует негласный запрет на изучение работорговли, которой занимались французы на протяжении столетий (главным ее центром был Верден). Этим вопросом занимались всего двое-трое историков, и их работы замалчивались. И если в Польше многие начали бы этим заниматься вплотную -- Комиссия по трудным вопросам была бы распущена гораздо раньше, а для властей это было бы политическим поражением в стремлении достичь "исторического примирения" с Россией. Туск поставил это "примирение" во главу угла своей политики в отношениях с РФ, и именно этим, на мой взгляд, объясняется политика польского правительства в отношении расследования Смоленской катастрофы 2010 г. После 2015 появились документы, подтверждающие факт такой "установки сверху".
Boris Lvin
Все-таки расследование смоленской катастрофы и исторические исследования - это разные вещи. Смоленская катастрофа - это предмет для investigattive journalism и, возможно, каких-нибудь технических экспертов, профессиональному историку там пока места практически нет. А вот изучение "польской операции" - прекрасно возможно. Тут и русские материалы, и украинские, и бескрайний простор для изучения личных историй, и выходы на историю КПП, на историю разведки и до бесконечности.
Вот, к примеру, когда я в совместном польско-украинском двухтомнике документов по "польской операции" (Polska i Ukraina w latach trzydziestych-czterdziestych XX wieku. Nieznane dokumenty z archiwów służb specjalnych. Tom 8. Wielki Terror. Operacja polska 1937-1938) наткнулся на советский отчет о следствия по делу Рана (попавший в сборник, видимо, по счастливому недосмотру украинских архивистов, потому что Ран был вполне настоящим польским разведчиком под дипломатическим прикрытием), то сразу обнаружил, что в Польше есть исследователь, специально занимающийся этой историей (Robert Kuśnierz). То есть даже сравнительно мелкие вопросы находят интересующихся ими, а слона почти что и не приметили.
Просто как иллюстрация того, что такое современный уровень польской исторической науки - я только что открыл последний номер журнала (точнее, ежегодника) Scripta Historica, издающегося в Слупске (http://ssh.apsl.edu.pl/ssh022.php). Казалось бы, не главный центр мировой науки. И тем не менее уровень издания - как видите, вполне высокий. Это я к тому, что в смысле исследовательско-издательского потенциала Польша могла бы сгенерировать целую библиотеку работ по "польской операции". Если бы у польских авторов был к этому интерес.
Oleg Pshenichny
но почему так-то?
Boris Lvin
Сам не знаю. Могу только гадать. Например, потому что этот эпизод не очень получается вписать в общий нарратив истории Польши. Или потому что в ней нет выходов на героизм. А может, и по какой другой причине. Вообще в любой национальной истории можно найти такие странные белые пятна - которые белые не потому что их запрещают изучать, а просто потому что почти никто не изучает.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2017-09-21 02:25 am (UTC)Не знаю, кто автор этой цитаты про Бека, но если посмотреть собственно статью Кушнера, то окажется, что он говорит вовсе не о периоде "польской операции", потому что ссылается на речь в Сейме от 15 января 1936 года - то есть за полтора года до операции.
Так что какие бы мотивы у Бека ни были (а они были, и многочисленные), данный эпизод к теме "большого террора" не относится.
no subject
Date: 2017-09-21 10:51 am (UTC)Но это мелочи, извините.
А по делу мне кажется, что у всех этих историй -- и 1931, и 1936, и 2010 и т.п. -- все-таки есть один важный общий знаменатель (до войны, после Рижского мира, бытовал термин "ryska zdrada") -- это страх перед восточным соседом, который заставлял власти избегать любых демаршей в защиту этнических поляков в СССР.
Не боялась Сталина, похоже, только Ванда Василевская, и неизвестно почему, но и он ей благоволил. Фактически только благодаря ее вмешательству десятки тысяч поляков были освобождены, вступили в армию Андерса и покинули СССР.
no subject
Date: 2017-09-21 02:26 pm (UTC)Насчет страха - страх был прежде всего перед обоими соседями, потому что нападение с одной стороны практически гарантировало нападение и с другой стороны. В этом смысле, как ни парадоксально, Гитлер был первым германским канцлером, согласившимя в 1934 году формально гарантировать польско-германскую границу. Понятно, что он свое слово в конце концов не сдержал - но до него-то даже и слова не давали.
Причиной же страха было именно то, что у восточного и западного соседа были вполне реальные основания предъявлять территориальные претензии к Польше. Это была общая проблема межвоенной Европы, прежде всего Восточной - разделение на страны-ревизионисты и страны статус-кво. Польша была среди последних (за единственным исключением тешинской проблемы), а большинство ее соседей (Германия, СССР и Литва) - среди первых.
no subject
Date: 2017-09-21 03:08 pm (UTC)В «Политике» как раз статья Кусьнежа (именно так Kuśnierz пишется по русски), а запутался, по-видимому, журналист Сквечинский, специалист по России. У меня доступа к этой статье нет, но могу у него выяснить, в чем дело.
А бабку вашего Джареда Кушнера звали Rachela Kuszner, она родилась в 1923 w Новогрудке.
Парадоксальность предвоенной ситуации в Польше заключалась в том, что поляки отдавали себе отчет в возможной агрессии со стороны Германии, но бездарный (или безумный?) Бек после 1934 никак не реагировал на компромиссные предложения Гитлера (Данциг + коридор).
Более того, в Польше раздувалась оголтелая антигерманская агитация, польская общественность была против любых уступок и все были уверены, что с Германией война будет, но польская армия проучит наглого Гитлера. Кроме того, несмотря на наличие польского агента на крупном посту в германском военном командовании, сила Вермахта систематически преуменьшалась. Можно еще добавить, что МИД во главе с Беком и Военное министерство практически между собой не взаимодействовали – главным образом ввиду заносчивости и самуверенности Бека.
При этом опасность с Востока всячески затушевывалась -- во многом благодаря сталинским агентам влияния, а также изобилию прямых советских агентов в разведке и Генштабе. Считалось, что «У России и так огромная территория, и на Польшу ей нападать незачем, тем более что «советы» помнят о поражении в 1920. Нужно сказать, что советская разведка здесь оказалась на высоте.
no subject
Date: 2017-09-21 05:09 pm (UTC)Вопрос же о внешней политике Бека - очень непростой. Я знаю, что в Польше всегда были сторонники германской ориентации, еще со времен Студницкого. Читал покойного Вечоркевича (который к концу жизни явно поехал крышей), слыхал о книге Зыховича (ее я не читал и не планирую). Тем не менее, их экзотическая теория меня нисколько не убеждает.
Буквально вчера обсуждал этот же вопрос, но в частной переписке.
В двух словах - абстрактно говоря, территориальные требования Гитлера выглядели скромно (Данциг плюс экстерриторальная дорога). Но по состоянию на 39 год было очевидно, что Гитлер - это не тот политик, которому можно доверять, когда он обещат, что вот эти его требования носят окончательный характер и если их выполнить, то больше беспокоиться не о чем. Если у кого-то и были иллюзии на этот предмет, то 15 марта 1939 года она рассеялись окончательно. То же, собственно, относится и к Сталину, который точно так же руководствовался "тактикой салями", оппортунистически откусывая кусочек за кусочком.
Поэтому Бек не мог не понимать - сделав одну уступку, он откроет ворота настежь для целого потока аналогичных требований, как со стороны Германии, так и со стороны СССР (и, очень вероятно, со стороны Литвы). Именно этого опасалась все межвоенное время Румыния - и именно это с ней и произошло.
Кроме того, в пакет требований, который Риббентроп и Гитлер предложили Липскому и Беку, входило и требование де-факто политического подчинения, отказа от самостоятельной внешней политики равновесия.
Думаю, по-настоящему рациональная оценка должна была исходить из того, что любая полноценная война в той ситуации для Германии катастрофична, потому что неизбежно приведет к общеевропейской войне с неизбежным поражением Германии в итоге, плюс откроет европейское пространство для Сталина - что в итоге и случилось. То есть с точки зрения логики можно было предполагать, что Гитлер сознательно блефует, расчитывая на новый Мюнхен. Заносчивость и самоуверенность свойственны всем политикам, но именно в случае Гитлера она перевесила все остальное. Собственно, что Гитлер всерьез рассматривал мирный блеф как альтернативу войне вплоть до самого пакта со Сталиным, прямо писал, помнится Славомир Дембский - специалист не самый последний.
Конечно, была теоретическая альтернатива стать чешским Гахой и тем самым попытаться спасти страну от ужасов войны. Но в то время и в тех реалиях это уже было точно за пределами мыслимого.
Замечу, что все это - далекий-далекий оффтопик. Чем бы ни руководствовались польские политики 30-х годов в своей оценке происходящего в СССР, это ни к чему не обязыавет современных польских исследователей. Если Кушнер (пардон, Кусьнеж) может вполне плодотворно заниматься этой темой и никто его за это не попрекает, то что мешало делать то же самое десятку других его потенциальных конукрентов? Вот в чем загадка.
no subject
Date: 2017-09-21 05:22 pm (UTC)он, Вечоркевич или Р.А.Земкевич. Есть много тогдашних газетных публикаций и
последующих мемуаров разных людей -- вплоть до близких к правительственным
кругам.
Офф-топ заканчиваю, Вас больше не отвлекаю, загадка про историков остается. Из сказанного
Вами делаю вывод, что сам Кусьнеж на этот вопрос Вам не ответил.
no subject
Date: 2017-09-21 05:54 pm (UTC)По ходу дела мы немного обсудили эту историю и выводы, из нее проистекающие. В частности, публикация советских материалов (как я уверен, случившаяся по невнимательности украинских архивистов, потому что в ней описываются детали вполне настоящей контрразведывательной операции, не имевшей ничего общего с политическим террором, которому посвящен двухтомник) дополнительно подтверждает, что чекисты полностью отдавали себе отчет в выдуманности всех обвинений, связанных с тогдашним террором. Это видно из того, что в ходе допросов пойманного польского разведчика они не задавали ему вопросов о гипотетических польских агентах в советских правящих кругах и т.д., а интересовались исключительно теми практическими вопросами, которыми и занимается нормальная контрразведка.
Уже после этого Кусьнеж написал мне о выходе своей книги, посвященной "афере Рана", после чего я раздобыл и ее.