![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
borislvinНаписано на скорую руку и на сонную голову, не перечитывалось и не редактировалось :)
*******************
О проблемах президентской системы власти
Сперва я думал, что у меня будет нечто вроде реферата статей Линца. По ходу дела понял, что лучше несколько расширить перспективу, добавив свой собственный взгляд, не обязательно отталкивающийся от академической литературы и не сопровождающийся соответствующими ссылками.
*******************
Для начала позволю себе уйти в высшие материи - два слова о природе демократии. Это отдельная большая тема, о которой мне случалось рассуждать в других местах. Здесь же достаточно сказать, что для меня противопоставление демократии и не-демократии сводится к знаменитой формуле "ballots or bullets". В средне-, а тем более долгосрочной, перспективе, действия правительств отражают господствующую идеологию жителей страны. Правление, явно идущее против этой идеологии, тем более в существенных моментах, обречено на провал. Вопрос только в том, каким образом будет произведено исправляющее изменение курса. В одних случаях для этого приходится ожидать смерти монарха (диктатора) или организовывать заговор против него, что неэффективно и чревато непредсказуемыми отрицательными последствиями. Демократия же служит средством более предсказуемого и плавного изменения курса.
История проникновения идей демократии в общественное сознание сама по себе чрезвычайно интересна. По всей видимости, можно с уверенностью сказать, что эта победа датируется как минимум первой половиной XVIII века.
Например, я только недавно с удивлением обнаружил, что в знаменитом трактате "Правда воли монаршей" (заказанном Петром I и традиционно приписываемом авторству Феофана Прокоповича) демократический строй правления перечисляется в числе легитимных, наряду с выборной и абсолютной монархиями. В трактате с поразительным софизмом обосновывается преимущество абсолютной монархии перед выборной - но при этом полностью отсутствует какая-либо аргументация против демократии. Переходя к более цивилизованному периоду российского монархизма, можно обратить внимание, что конституционный принцип всегда рассматривался российской властью как имеющий преимущество перед самодержавным, несмотря на всю традиционную риторику, призванную утверждать противоположное. Во всех без исключения случаях, где российское правительство играло роль в создании новой государственности (полностью или частично независимой), оно выступало в поддержку представительного конституционализма, проще говоря - демократии, хотя бы ограниченной. К числу этих эпизодов относятся Финляндия, Польша, Франция, Греция, Бельгия, Валахия, Молдавия, Болгария. Наоборот, отказ от конституционализма в собственно России поддерживался аргументацией, которая, если привести подобные, сводилась к банальному страху перед подданными.
Ближе к нашему времени - можно вспомнить исключительное по проницательности наблюдение Фурмана насчет того, что все практически диктатуры новейшего времени, включая самые зверские, по какой-то причине поддерживали иллюзию конституционализма и демократии, тратили ресурсы на организацию сложных фиктивных "выборов" и т.д. В этом я, вслед за Фурманом, вижу фактически идейную капитуляцию, невольное признание абсолютной победы демократического принципа даже со стороны его самых последовательных противников.
*******************
Хуан Линц был знаменитым испано-американским политологом, начавшим свою карьеру в 1960-е годы с изучения структурного устройства испанской диктатуры. После перехода Испании к демократии его внимание обратилось на сравнительный анализ демократических форм правления. Свои мысли на этот счет он сформулировал впервые в 1984 году. В 1990 году, в первом номере журнала Journal of Democracy Линц напечатал статью "Perils of Presidentialism", а в четвертом номере - статью "The Virtues of Parliamentarism".
Если суммировать его выводы, сделанные в этих и последующих статьях, то получится примерно следующее описание президентской системы:
- Президент избирается напрямую (или через промежуточных выборщиков), но независимо от парламента.
- Президент избирается на заранее гарантированный срок.
- Президент является главой исполнительной власти (правительства).
- И президент, и парламент обладают самостоятельной легитимностью и самостоятельностью; президент не может быть смещен парламентом иначе как особой чрезвычайной процедурой, парламент не может быть распущен президентом иначе как в особых чрезвычайных обстоятельствах
Важнейший элемент - это самостоятельная легитимность президента, зачастую приобретающая плебисцитарный характер. При этом президент в реальности может получить поддержку меньшего числа голосов, чем премьер в парламентском правительстве.
Линц называл это "двойной легитимностью". Суть ее в том, что не существует последовательно демократического механизма, разрешающего конфликт этих легитимностей.
Линц прямым текстом подчеркивал уникальность президентской системы США, но, по-моему, не вдавался в детали.
Традиционным аргументом в пользу президенциализма является рассуждение о необходимости сильной, прочной власти. Парадоксально, что при этом упускается из виду, что президентская система гораздо более непредсказуема и хрупка в случае непредвиденных обстоятельств, включая смерть президента. В парламентской системе личный фактор гораздо менее значим. Смена премьер-министра позволяет сохранить преемственность.
Голосование за президента часто имеет гораздо более личностный (и тем самым случайный) характер, чем голосование за партию. Вероятность того, что на президентских выборах победит кандидат без политического опыта и, как говорится, track record'а, выше, чем победа партии такого же лидера на парламентских выборах.
Иногда утверждается, что президентская система обеспечивает более высокую степень "подотчетности" (accountablity) власти. Дескать, президент не может позволить себе анонимности, не может спрятаться за безличную партию, он отвечает перед избирателем лично. Этот аргумент почти полностью обнуляется в системе без перевыбора (Мексика и многие другие страны Латинской Америки) или как минимум наполовину в системе с ограничением на два срока. Президентские системы без ограничения сроков - это в реальности чаще всего слабо замаскированные личные диктатуры, поэтому их можно вывести за скобки. Еще один эффект этого фактора - высокая склонность президентов к скрытым манипуляциям при выборе "наследника", то есть снижение открытой подотчетности.
Более того, даже при выборах на второй срок президент может попытаться свалить ответственность на парламент (и так чаще всего и случается). Как выражается Линц, разделение властей превращается в оправдание провала (alibi for failure). Премьер-министр в парламентской системе лишен возможности разыгрывать эту карту, вся ответственность лежит на нем и на правящей партии.
Дополнительно к этому же пункту - даже в рамках аргумента об ответственности президента, эта ответственность не наступает раньше конца всего его срока, который заведомо растягивается на несколько лет. Коалиционное правительство может меняться очень часто, что иногда создает иллюзию хаоса, но обычно речь идет о чем-то типа тонкой настройки в более или менее предсказуемой политической среде.
Важнейшая особенность президенциализма - это принцип "победитель берет все" (winner takes all). Соответственно, проигравший теряет все. В таком раскладе резко усиливается поляризация общества, потому что те, кто голосовали за проигравшего, ощущают, что потеряли все рычаги воздействия на власть - в отличие от избирателей, которые проголосовали за партию, представленную в парламенте.
Далее, принцип "победитель берет все" открывает возможность победы кандидата, который в реальности представляет собой только небольшой сектор фрагментированного электората. В отличие от премьер-министра коалиционного правительства, такой президент, отражающий мнение относительного меньшинства, не ощущает необходимости постоянно бороться за поддержку "соседних" меньшинств. Таким образом в президентскую систему "зашита" склонность президента идентифицировать линию своей партии с общенациональной волей.
В президентской системе обычно отсутствует отдельный компонент "символической власти" (типа короля в конституционных монархиях или президента в парламентских режимах), дающий дополнительные возможности демпфирования кризиса. Наоборот, президент чаще воспринимается публикой (в особенности своим электоратом) как обладающий значительно большей властью, чем это имеет место в реальности (в случае, когда президентом становится политический аутсайдер, он сам может питать эти иллюзии) - в результате в ситуации кризиса возникает давление в сторону эскалации, усиления, силового решения, а не в сторону поиска компромисса.
Риск появления политического аутсайдера - не случайность, а встроенный элемент президентской системы. Линц приводил примеры Росса Перо, Тыминского, Аристида, Фухимори. Сегодня этот список несложно продолжить. Более того, президентская система способствует продвижению аутсайдеров на министерские посты, особенно в странах, где правительство формируется президентом без утверждения парламента.
Плебисцитарный характер президентских выборов проявляется в очень высоких рейтингах победителя сразу после выборов - и в таком же быстром разочаровании публики. В случае необходимости принятия сложных решений этот фактор может привести к росту непредсказуемости, к повышению вероятности авантюризма.
Президенциализм нередко (хотя, конечно, и не обязательно) порождает сильную "анти-партийную" риторику, с обличением реальных или выдуманных злоупотреблений партийных лидеров. Это особенно часто проявляется в ситуации, когда президент не представляет партию, имеющую большинство в парламенте. Аналогичная риторика часто встречается у диктаторов, претендующих на прямое выражение "воли нации". В этом смысле риторика президентской власти может оказаться фундаментом последующей диктатуры. В любом случае "анти-партийная" риторика ослабляет значимость действующих партий и, соответственно, сами основания демократического устройства. От себя добавлю, что этот нарратив, как мне кажется, был стандартным в дореволюционной про-правительственной публицистике России, противопоставлявшей устойчивость российской системы правления анархизму европейских парламентов.
Президентская система по своей природе настроена на усиление фактора личной харизматичности, личного лидерства. Само по себе личное лидерство вполне возможно и в парламентской системе - Линц упоминает знаменитых парламентских лидеров послевоенной Европы, от Де Гаспери и Тэтчер до Аденауэра и Брандта. От себя я бы добавил Мендес-Франса - на мой взгляд, одного из самых достойных политиков послевоенной Европы и уж наверняка Франции. При этом парламентаризм обеспечивает наличие более широкого пула сильных лидеров, постоянно присутствующих в политике и в этом смысле более надежных и предсказуемых в плане возможного злоупотребления своей харизмой.
Снова добавлю от себя. Конечно, сползание в диктатуру - слишком сложный процесс, чтобы свести его к двум, трем или даже пяти факторам. Готовность к диктатуре в огромной степени отражает господствующие идеологические направления, не случайно динамика возникновения диктатур не равномерна, а демонстрирует глобальные колебания (это очень хорошо видно на примере Западной Европы и Латинской Америки). Тем не менее, полагаю, можно усмотреть зависимость между широтой полномочий президента и крахом демократического режима. Широко известные примеры - Германия начала 30-х и Чили начала 70-х, но еще более драматическим примером мне кажется Испания 30-х, где катастрофа в значительной степени была вызвана манипуляциями президента Алькала-Самора. Линц, естественно, этот эпизод прекрасно знает и упоминает, но в целом эта история практически выведена за пределы современного исторического сознания.
Завершая этот кусок, скажу только, что Линц нисколько не настаивает на абсолютности своего тезиса и очень много внимания уделяет промежуточным форматам (самый известный, естественно, французский). То есть речь идет именно о схеме, о соотношении тенденций.
*******************
Рассматривая схему Линца (с тех пор многократно размноженную, интерпретируемую, опровергаемую и вновь доказываемую в сотнях статей и книг), я вижу в ней отражение особой исторической динамики Европы (и европеоидных стран Америки) последних двухсот-трехсот лет.
Конкретно, традиционным механизмом правления в этих странах была монархия с (более или менее ограниченным) представительством. Представительные учреждения играли роль от консультативной или чрезвычайной (типа выборов монарха и смены династии) до регулярной (налогообложение, законодательство). Правительство рассматривалось как своего рода продолжение монарха, как его инструмент, а текущая политика - как его личные действия.
Под этим углом разделение на правительство (в лице монарха) и представительство (в лице парламента) должно было выглядеть чем-то само собой разумеющимся.
По мере общего развития конфликты правительства и представительства приобретали все большую частоту, а разрешение их - все большую публичность. В некоторых случаях эти конфликты пытались разрешить на путях абсолютизма (что в целом было совершенно новой концепцией, впервые озвученной в знаменитом королевском законе Дании 1665 года). Но эти попытки оказались тупиковыми. Сохранение ритуального статуса монарха в условиях публичной политики резко ограничивало свободу его действий, неизбежно предполагавшего ответственность за принимаемые решения. Как мы знаем, методом проб и ошибок европейские страны примерно к середине XIX века вышли на конструкцию королевской безответственности, перелагавшей всю ответственность на парламентское правительство. Это, конечно, был не единоразовый переход, и монархи какое-то время старались сохранять свои прерогативы прежде всего в области внешней политики, но в реальности их личная свобода маневра все больше и больше сужалась. Очень яркий эпизод - провал попытки личной дипломатии Вильгельма и Николая в 1905 года с их мертворожденным Бьеркским договором.
Эта линия исторического развития нашла выражение в формировании того, что можно назвать " парламентским консенсусом" современной Европы. В рамках этой системы власть практически безраздельно оказывается в руках представительного парламента (выбираемого по той или иной схеме, но в любом случае партийно структурированного). Параллельно наличествует номинальный "глава государства" в лице конституционного монарха или президента (обычно выбираемого парламентом, то есть де-факто назначаемого), окруженного большим почетом, но без осязаемых полномочий. Собственно, демонстративные почет и уважение в данном случае оказываются оборотной стороной отсутствия полномочий, поэтому президенты в такого рода странах - это обычно пожилые заслуженные отставники, уже давно не претендующие на реальную власть.
*******************
Такой консенсус возник по итогам множества конфликтов, войн, гражданских войн, переворотов, диктатур и т.д, более или менее окончательно сложившись не ранее второй половины 1970-х годов.
На этом фоне, естественно, гораздо более привлекательным может показаться - и очень многим кажется - опыт США.
США - не просто самая устойчивая демократия в современной истории человечества. Знаменитая книга знаменитого историка Пола Джонсона "A History of the American People" начинается знаменитой фразой: "The creation of the United States of America is the greatest of all human adventures". И это, безусловно, так и есть. Весь современный мир вращается вокруг США и нет ни малейших признаков того, что это изменится в обозримом будущем.
США были и остаются тем, что называется point of reference для всего человечества. Масштабы этого явления трудно по-настоящему оценить. Но здесь же и обнаруживается огромная проблема. Она состоит в том, что человечество склонно заимствовать американский опыт и тогда, когда он по-настоящему полезен, и тогда, когда он на самом деле вреден.
Список того, что полезного в американском опыте, бесконечен и включает технологические, идейные и институциональные решения. Оставляя в стороне технологические и идейные, среди институциональных решений есть такие, которые имеют сугубо исторические корни, восходящие к мысли XVII-XVIII веков - и, на мой взгляд, далеко не обязательно верные. Проблема в том, что в условиях США эти решения перешли из статуса устоявшейся традиции в статус непререкаемых аксиом, причем как в глазах огромного большинства американцев (включая писателей-говорильщиков на темы права), так и в глазах огромного большинства жителей планеты.
Просто навскидку перечислю то, что я считаю просто-напросто ошибками, хотя бы и зародившимися за пределами США, но легитимизированными американской традицией. Это идея "интеллектуальной собственности" (копирайт, патент), это идея "антитраста" (борьбы с монополиями), это идея нормативной конституции с перечислением прав (для американцев вообще священная корова), это идея политизации судов (того, что называется "judicial review"), это идея недопустимости незаконно полученных доказательств в судах. Подчеркну, что мое мнение о неправильности этих вещей - не- и вне-идеологическое, оно никак не связано с каким-нибудь "либертарианством" и чем-нибудь в этом роде, а основано исключительно на прагматическом анализе. Все эти штуковины - это именно ошибки, примерно как ошибочны протекционизм или инфляционизм.
К числу этих ошибок я отношу и президентскую форму правления.
Мне кажется очевидным, что в том контексте, когда обсуждалось государственное устройство США, мысль о парламентском правительстве должна была казаться просто невозможной. Такого правительства нигде не было и вряд ли кто-то мог даже представить, что оно может эффективно существовать. Скорее, особой исторической спецификой США оказался последовательный анти-монархизм, носящий в значительной степени характер предубеждения, нежели логики. В таком раскладе было практически неизбежно появление президентской власти как близкого аналоги выборной монархии, но с ограниченным сроком царствования. Как известно, в период президентства Вашингтона идея его коронации имела далеко не нулевой шанс реализации, и только его огромный личный авторитет поставил крест на этом варианте (что лично я считаю заслугой, ставящей его в ряд величайших деятелей человеческой истории).
*******************
Появление и укрепление США стало гигантской революцией в умах человечества. Для многих государств Европы само существование США оказалось чем-то вроде "слона в комнате" - слишком большой, чтобы не замечать, слишком неудобный, чтобы заметить. Но самый большой эффект был оказан, естественно, на вновь образуемые государства Латинской Америки. Для них опыт США был, по сути, чуть ли не единственным релевантным. Короткие монархические эпизоды в Мексике (дважды) и Гаити стали чем-то вроде исторических курьезов, и даже бразильская монархическая традиция, гораздо более устойчивая в своих основаниях, не смогла удержаться на общем фоне.
В итоге мы получили двести лет президенциализма в Латинской Америке - президенциализма, осциллирующего между диктатурой, коррумпированной олигархией и массовой демократией. Этот период, как можно с очень большой осторожностью надеяться, завершился в начале 1990-х годов. Последующие тридцать лет, продолжающиеся до настоящего момента - это период огромных дисфункциональных колебаний в политике многих стран при сохранении демократии. Даже если отвлечься от аутлайеров (Куба, Гаити, Венесуэла, Никарагуа), в общем и целом можно говорить о нескольких десятилетиях слишком неустойчивого развития для континента. Более того, можно усмотреть определенную корреляцию между относительными полномочиями президента и парламента, с одной стороны, и политико-экономической стабильностью, с другой стороны.
Под этим углом можно вспомнить о примечательной попытке введения парламентской системы власти в Бразилии в 1964 году. Она служит познавательной иллюстрацией обсуждаемой идеи. После нелепой истории с победой и загадочной отставкой Куадроса в 1961 году президентом стал его вице-президент Гуларт, согласившийся на де-факто парламентский режим. Однако идиот захотел вернуть себе власть и добился этого на референдуме 1963 года - что и привело к перевороту 1964 года. Как известно, ни бразильцы, ни их соседи должного урока из этой истории не вынесли.
*******************
Здесь можно сделать шаг назад и вернуться к сюжету, который Линц и его коллеги несколько раз упоминают, но, как мне кажется, не раскрывают с должной глубиной. Это сюжет об уникальности опыта США - сюжет, сыгравший в некотором роде злую шутку с человечеством. Конкретно, речь идет о том, что институциональные решения, достаточно случайным образом принятые в США в момент конституирования нового государства, оказались достаточно работоспособными, чтобы сохраниться до нашего дня при (относительно) небольшим числе по-настоящему драматических потрясений.
Как мне кажется, этот сюжет лучше всего освещен покойным исследователем из Гонолулу Фредом Риггсом. Он гораздо менее известен, чем Линц (который, тем не менее, прямо признает его авторитет).
Его работу 1994 года "Problems of Presidentialism and the American Exception" я считаю подлинным шедевром. В ней Риггс дополнительно разворачивает аргументацию и логику Линца.
Риггс, в частности, упоминает такие моменты, "зашитые" в президенциализм:
- Соединение статуса ритуального главы государства и главы правительства может привести к тому, что оппозиция к политике перерастет в оппозицию к государству, то есть к ситуции гражданской войны. Как выражается Риггс, dissent becomes revolution.
- В президентской системе, как и вообще в любой демократической системе, обнаруживаются "группы вето" (легислатуры, суды и т.д., включая сравнительно экзотические институты типа чилийской контралории, о которой за пределами страны практически никто не слыхал). Проблема президенциализма в том, что президенты приходят к власти с обещаниями - и публичными ожиданиями - драматических реформ, осуществить которые невозможно из-за "групп вето".
- Принцип "победитель получает все" чаще всего приводит к гигантскому расширению политической коррупции в форме т.н. "патронажа", то есть раздачи мест и прочего. Масштабы "патронажа" обусловливаются ограниченностью президентского срока, то есть надо хватать мешки, пока поезд не ушел. В более организованных системах (типа чилийской) эта коррупция была институционализирована в форме бесконечного расширения синекур c особой системы ускоренного выхода на пенсию с сохранением полной зарплаты.
Главное же у Риггса - это предлагаемые им объяснения того, почему в США президенциализм не стал тормозом развития, причиной кризисов, почему он сохраняет как минимум видимость эффективности.
К числу этих объяснений он относит, помимо прочего:
- Деперсонофицированный статус американской конституции, ставшей своего рода гражданской библией страны. Писаный текст конституции сохраняется практически неизменным с самого начала, что совершенно нетипично для конституций всех остальных стран. "Нарушение конституции" в американской гражданской религии равносильно святотатству. От себя добавлю, что реальная американская конституция, конечно, очень мало соответствует номинальной, но пишет эту реальную конституцию не президент, а верховный суд. Президент же очень сильно связан этой традицией
- Очень ограниченные реальные полномочия президента (опять-таки добавлю от себя - по сравнению с образом, который сложился в головах даже самих американцев, не говоря уже обо всех остальных).
- Огромная роль конгресса при принципиальном отсутствии ограничений на переизбрание.
- Конституционное требование утверждения множества административных назначений в сенате.
- Специфическая и уникальная система американских партий, в результате которой американская политика сохраняет по факту децентрализованный характер (по сути, в США нет общенациональных партий, а есть параллельные партии в каждом штате, каждая со своим уставом и процедурами).
- Отсутствие выборов по партийным спискам.
- Отсутствие обязательного участия в выборах (типичного для Латинской Америки).
- Три предыдущих фактора имеют ярко выраженный центростремительный характер (несмотря на то, - а может быть, и из-за того, - что внешне все выглядит крайне центробежно). Риггс специально называет американскую политическую систему центростремительной (centripetal), так как главная политическая борьба в ней идет за центр, за "независимых" избирателей".
- Сохраняющиеся масштабы реального федерализма. Он постепенно сужается на протяжении всей политической истории страны (с некоторыми девиациями типа Реконструкции и ее отмены), но при всем при том остается несравнимо более значимым, чем в подавляющем большинстве других стран.
- Специфика американской бюрократии, статус и зарплаты в которой, в общем и целом, все еще не сделали ее безусловным идеалом занятости и самым привлекательным местом приложения сил.
Наконец, есть еще фактор, который я добавлю от себя. Он заключается в том, что Америка - все еще - остается страной относительно менее зарегулированной, особенно на общенациональном уровне. Основная часть регулятивов остается штатной, что сохраняет возможности для территориального абритража или конкуренции юрисдикций. Говоря по-простому, и люди, и бизнесы могут голосовать ногами, что все время и происходит. Федеральное регулирование остается - все еще - вторичным по сравнению с местным. Это означает, что президенты США в меньшей степени ощущают объективную необходимость дерегулирования, либерализации, чем это имеет место в других странах.
А именно проблемы дерегулирования и либерализации, на мой взгляд, выводят на первый план дефекты президенциализма, так как наталкиваются на особенно жесткое сопротивление того, что называется vested interests.
Вряд ли случайно, что самый драматический эпизод временного слома американской конституционной системы был связан именно с самым драматическим эпизодом дерегулирования и либерализации, то есть отменой рабства.
Под этим углом можно сказать, что что американцу здорово, то русскому (аргентинцу, бразильцу, мексиканцу) смерть.
*******************
Переходя к более близким материям - нечто схожее с возникновением латиноамериканских республик произошло в 1989-1991 годах на территории Восточной Европы и СССР. Целый ряд стран оказался перед необходимостью буквально с нуля определять свое конституционное устройство.
На этом фоне обнаружилось нечто вроде цивилизационного раскола.
Одни страны были изначально идеологически нацелены на "европейский путь", что сделало для них модель "европейского консенсуса", как он сложился к тому моменту, чем-то вроде самоочевидного выбора. Эта модель перевесила даже ностальгические воспоминания о довоенных (докоммунистических) конституциях. Конечно, роль и статус президента в этих странах не полностью одинаковы (например, в Польше он относительно выше), но принцип парламентского правительства полностью доминирует.
Политические реформы бывших республик СССР в огромной степени оказались предопределены политикой Горбачева. Оказавшись в ситуации лихорадочного поиска новой легитимности, отличной от легитимности советского генсека, он неизбежно обратился к опыту США. Неизбежно - потому что США были и остаются и точкой сравнения, и подлинным идеалом для СССР/России весь (как минимум) послевоенный период. Подстроив под себя должность президента СССР, Горбачев сделал фактически неизбежным формирование зеркальных политических систем в странах-наследниках.
*******************
Жизнь стран определяется в конечном счете господствующей идеологией, а не формальностями политического устройства. Но человеческая жизнь коротка, а политически сознательная жизнь еще короче, нередко она ограничена двумя-тремя десятками лет. На этом коротком промежутке значимость политического устройства может оказаться более сильной и сказаться на задержке в развитии тех или иных процессов на несколько десятков лет.
При этом в периоды политической стабильности возможности маневра оказываются сильно ограниченными - вне зависимости от того, как мы оцениваем пользу или вред маневра. Политик может бросать сколь угодно громкие лозунги, но придя власти он вынужден отбрасывать крайности. Это относится как к экономической политике, так и к политической системе. Не случайно область, где у политиков пределы маневра шире всего - это внешняя политика.
Но есть редкие революционные периоды, когда свобода действий резко и ненадолго расширяется. Именно в эти моменты личный фактор оказывается играющим особенно драматическую роль. И даже относительно незаметные для современников изменения курса - в последующее время оказываются устойчивым ограничительным фактором для целых поколений политиков.
Так получилось и с нашей страной.
*******************
Чтобы не загружать лишними линками, ограничусь википедией:
https://en.wikipedia.org/wiki/Juan_José_Linz
https://ru.wikipedia.org/wiki/Линц,_Хуан
https://en.wikipedia.org/wiki/Fred_W._Riggs
https://ru.wikipedia.org/wiki/Риггс,_Фред
Работы Линца, надеюсь, несложно найти любому. Работа Риггса, которая мне кажется самой значительной - как ни удивительно, сейчас доступна только в интернет-архиве, так как его личную страницу университет, похоже, прибил. Архивный линк, однако, работает: http://web.archive.org/web/20130317014455/http://www2.hawaii.edu/~fredr/pres.htm
*******************
О проблемах президентской системы власти
Сперва я думал, что у меня будет нечто вроде реферата статей Линца. По ходу дела понял, что лучше несколько расширить перспективу, добавив свой собственный взгляд, не обязательно отталкивающийся от академической литературы и не сопровождающийся соответствующими ссылками.
*******************
Для начала позволю себе уйти в высшие материи - два слова о природе демократии. Это отдельная большая тема, о которой мне случалось рассуждать в других местах. Здесь же достаточно сказать, что для меня противопоставление демократии и не-демократии сводится к знаменитой формуле "ballots or bullets". В средне-, а тем более долгосрочной, перспективе, действия правительств отражают господствующую идеологию жителей страны. Правление, явно идущее против этой идеологии, тем более в существенных моментах, обречено на провал. Вопрос только в том, каким образом будет произведено исправляющее изменение курса. В одних случаях для этого приходится ожидать смерти монарха (диктатора) или организовывать заговор против него, что неэффективно и чревато непредсказуемыми отрицательными последствиями. Демократия же служит средством более предсказуемого и плавного изменения курса.
История проникновения идей демократии в общественное сознание сама по себе чрезвычайно интересна. По всей видимости, можно с уверенностью сказать, что эта победа датируется как минимум первой половиной XVIII века.
Например, я только недавно с удивлением обнаружил, что в знаменитом трактате "Правда воли монаршей" (заказанном Петром I и традиционно приписываемом авторству Феофана Прокоповича) демократический строй правления перечисляется в числе легитимных, наряду с выборной и абсолютной монархиями. В трактате с поразительным софизмом обосновывается преимущество абсолютной монархии перед выборной - но при этом полностью отсутствует какая-либо аргументация против демократии. Переходя к более цивилизованному периоду российского монархизма, можно обратить внимание, что конституционный принцип всегда рассматривался российской властью как имеющий преимущество перед самодержавным, несмотря на всю традиционную риторику, призванную утверждать противоположное. Во всех без исключения случаях, где российское правительство играло роль в создании новой государственности (полностью или частично независимой), оно выступало в поддержку представительного конституционализма, проще говоря - демократии, хотя бы ограниченной. К числу этих эпизодов относятся Финляндия, Польша, Франция, Греция, Бельгия, Валахия, Молдавия, Болгария. Наоборот, отказ от конституционализма в собственно России поддерживался аргументацией, которая, если привести подобные, сводилась к банальному страху перед подданными.
Ближе к нашему времени - можно вспомнить исключительное по проницательности наблюдение Фурмана насчет того, что все практически диктатуры новейшего времени, включая самые зверские, по какой-то причине поддерживали иллюзию конституционализма и демократии, тратили ресурсы на организацию сложных фиктивных "выборов" и т.д. В этом я, вслед за Фурманом, вижу фактически идейную капитуляцию, невольное признание абсолютной победы демократического принципа даже со стороны его самых последовательных противников.
*******************
Хуан Линц был знаменитым испано-американским политологом, начавшим свою карьеру в 1960-е годы с изучения структурного устройства испанской диктатуры. После перехода Испании к демократии его внимание обратилось на сравнительный анализ демократических форм правления. Свои мысли на этот счет он сформулировал впервые в 1984 году. В 1990 году, в первом номере журнала Journal of Democracy Линц напечатал статью "Perils of Presidentialism", а в четвертом номере - статью "The Virtues of Parliamentarism".
Если суммировать его выводы, сделанные в этих и последующих статьях, то получится примерно следующее описание президентской системы:
- Президент избирается напрямую (или через промежуточных выборщиков), но независимо от парламента.
- Президент избирается на заранее гарантированный срок.
- Президент является главой исполнительной власти (правительства).
- И президент, и парламент обладают самостоятельной легитимностью и самостоятельностью; президент не может быть смещен парламентом иначе как особой чрезвычайной процедурой, парламент не может быть распущен президентом иначе как в особых чрезвычайных обстоятельствах
Важнейший элемент - это самостоятельная легитимность президента, зачастую приобретающая плебисцитарный характер. При этом президент в реальности может получить поддержку меньшего числа голосов, чем премьер в парламентском правительстве.
Линц называл это "двойной легитимностью". Суть ее в том, что не существует последовательно демократического механизма, разрешающего конфликт этих легитимностей.
Линц прямым текстом подчеркивал уникальность президентской системы США, но, по-моему, не вдавался в детали.
Традиционным аргументом в пользу президенциализма является рассуждение о необходимости сильной, прочной власти. Парадоксально, что при этом упускается из виду, что президентская система гораздо более непредсказуема и хрупка в случае непредвиденных обстоятельств, включая смерть президента. В парламентской системе личный фактор гораздо менее значим. Смена премьер-министра позволяет сохранить преемственность.
Голосование за президента часто имеет гораздо более личностный (и тем самым случайный) характер, чем голосование за партию. Вероятность того, что на президентских выборах победит кандидат без политического опыта и, как говорится, track record'а, выше, чем победа партии такого же лидера на парламентских выборах.
Иногда утверждается, что президентская система обеспечивает более высокую степень "подотчетности" (accountablity) власти. Дескать, президент не может позволить себе анонимности, не может спрятаться за безличную партию, он отвечает перед избирателем лично. Этот аргумент почти полностью обнуляется в системе без перевыбора (Мексика и многие другие страны Латинской Америки) или как минимум наполовину в системе с ограничением на два срока. Президентские системы без ограничения сроков - это в реальности чаще всего слабо замаскированные личные диктатуры, поэтому их можно вывести за скобки. Еще один эффект этого фактора - высокая склонность президентов к скрытым манипуляциям при выборе "наследника", то есть снижение открытой подотчетности.
Более того, даже при выборах на второй срок президент может попытаться свалить ответственность на парламент (и так чаще всего и случается). Как выражается Линц, разделение властей превращается в оправдание провала (alibi for failure). Премьер-министр в парламентской системе лишен возможности разыгрывать эту карту, вся ответственность лежит на нем и на правящей партии.
Дополнительно к этому же пункту - даже в рамках аргумента об ответственности президента, эта ответственность не наступает раньше конца всего его срока, который заведомо растягивается на несколько лет. Коалиционное правительство может меняться очень часто, что иногда создает иллюзию хаоса, но обычно речь идет о чем-то типа тонкой настройки в более или менее предсказуемой политической среде.
Важнейшая особенность президенциализма - это принцип "победитель берет все" (winner takes all). Соответственно, проигравший теряет все. В таком раскладе резко усиливается поляризация общества, потому что те, кто голосовали за проигравшего, ощущают, что потеряли все рычаги воздействия на власть - в отличие от избирателей, которые проголосовали за партию, представленную в парламенте.
Далее, принцип "победитель берет все" открывает возможность победы кандидата, который в реальности представляет собой только небольшой сектор фрагментированного электората. В отличие от премьер-министра коалиционного правительства, такой президент, отражающий мнение относительного меньшинства, не ощущает необходимости постоянно бороться за поддержку "соседних" меньшинств. Таким образом в президентскую систему "зашита" склонность президента идентифицировать линию своей партии с общенациональной волей.
В президентской системе обычно отсутствует отдельный компонент "символической власти" (типа короля в конституционных монархиях или президента в парламентских режимах), дающий дополнительные возможности демпфирования кризиса. Наоборот, президент чаще воспринимается публикой (в особенности своим электоратом) как обладающий значительно большей властью, чем это имеет место в реальности (в случае, когда президентом становится политический аутсайдер, он сам может питать эти иллюзии) - в результате в ситуации кризиса возникает давление в сторону эскалации, усиления, силового решения, а не в сторону поиска компромисса.
Риск появления политического аутсайдера - не случайность, а встроенный элемент президентской системы. Линц приводил примеры Росса Перо, Тыминского, Аристида, Фухимори. Сегодня этот список несложно продолжить. Более того, президентская система способствует продвижению аутсайдеров на министерские посты, особенно в странах, где правительство формируется президентом без утверждения парламента.
Плебисцитарный характер президентских выборов проявляется в очень высоких рейтингах победителя сразу после выборов - и в таком же быстром разочаровании публики. В случае необходимости принятия сложных решений этот фактор может привести к росту непредсказуемости, к повышению вероятности авантюризма.
Президенциализм нередко (хотя, конечно, и не обязательно) порождает сильную "анти-партийную" риторику, с обличением реальных или выдуманных злоупотреблений партийных лидеров. Это особенно часто проявляется в ситуации, когда президент не представляет партию, имеющую большинство в парламенте. Аналогичная риторика часто встречается у диктаторов, претендующих на прямое выражение "воли нации". В этом смысле риторика президентской власти может оказаться фундаментом последующей диктатуры. В любом случае "анти-партийная" риторика ослабляет значимость действующих партий и, соответственно, сами основания демократического устройства. От себя добавлю, что этот нарратив, как мне кажется, был стандартным в дореволюционной про-правительственной публицистике России, противопоставлявшей устойчивость российской системы правления анархизму европейских парламентов.
Президентская система по своей природе настроена на усиление фактора личной харизматичности, личного лидерства. Само по себе личное лидерство вполне возможно и в парламентской системе - Линц упоминает знаменитых парламентских лидеров послевоенной Европы, от Де Гаспери и Тэтчер до Аденауэра и Брандта. От себя я бы добавил Мендес-Франса - на мой взгляд, одного из самых достойных политиков послевоенной Европы и уж наверняка Франции. При этом парламентаризм обеспечивает наличие более широкого пула сильных лидеров, постоянно присутствующих в политике и в этом смысле более надежных и предсказуемых в плане возможного злоупотребления своей харизмой.
Снова добавлю от себя. Конечно, сползание в диктатуру - слишком сложный процесс, чтобы свести его к двум, трем или даже пяти факторам. Готовность к диктатуре в огромной степени отражает господствующие идеологические направления, не случайно динамика возникновения диктатур не равномерна, а демонстрирует глобальные колебания (это очень хорошо видно на примере Западной Европы и Латинской Америки). Тем не менее, полагаю, можно усмотреть зависимость между широтой полномочий президента и крахом демократического режима. Широко известные примеры - Германия начала 30-х и Чили начала 70-х, но еще более драматическим примером мне кажется Испания 30-х, где катастрофа в значительной степени была вызвана манипуляциями президента Алькала-Самора. Линц, естественно, этот эпизод прекрасно знает и упоминает, но в целом эта история практически выведена за пределы современного исторического сознания.
Завершая этот кусок, скажу только, что Линц нисколько не настаивает на абсолютности своего тезиса и очень много внимания уделяет промежуточным форматам (самый известный, естественно, французский). То есть речь идет именно о схеме, о соотношении тенденций.
*******************
Рассматривая схему Линца (с тех пор многократно размноженную, интерпретируемую, опровергаемую и вновь доказываемую в сотнях статей и книг), я вижу в ней отражение особой исторической динамики Европы (и европеоидных стран Америки) последних двухсот-трехсот лет.
Конкретно, традиционным механизмом правления в этих странах была монархия с (более или менее ограниченным) представительством. Представительные учреждения играли роль от консультативной или чрезвычайной (типа выборов монарха и смены династии) до регулярной (налогообложение, законодательство). Правительство рассматривалось как своего рода продолжение монарха, как его инструмент, а текущая политика - как его личные действия.
Под этим углом разделение на правительство (в лице монарха) и представительство (в лице парламента) должно было выглядеть чем-то само собой разумеющимся.
По мере общего развития конфликты правительства и представительства приобретали все большую частоту, а разрешение их - все большую публичность. В некоторых случаях эти конфликты пытались разрешить на путях абсолютизма (что в целом было совершенно новой концепцией, впервые озвученной в знаменитом королевском законе Дании 1665 года). Но эти попытки оказались тупиковыми. Сохранение ритуального статуса монарха в условиях публичной политики резко ограничивало свободу его действий, неизбежно предполагавшего ответственность за принимаемые решения. Как мы знаем, методом проб и ошибок европейские страны примерно к середине XIX века вышли на конструкцию королевской безответственности, перелагавшей всю ответственность на парламентское правительство. Это, конечно, был не единоразовый переход, и монархи какое-то время старались сохранять свои прерогативы прежде всего в области внешней политики, но в реальности их личная свобода маневра все больше и больше сужалась. Очень яркий эпизод - провал попытки личной дипломатии Вильгельма и Николая в 1905 года с их мертворожденным Бьеркским договором.
Эта линия исторического развития нашла выражение в формировании того, что можно назвать " парламентским консенсусом" современной Европы. В рамках этой системы власть практически безраздельно оказывается в руках представительного парламента (выбираемого по той или иной схеме, но в любом случае партийно структурированного). Параллельно наличествует номинальный "глава государства" в лице конституционного монарха или президента (обычно выбираемого парламентом, то есть де-факто назначаемого), окруженного большим почетом, но без осязаемых полномочий. Собственно, демонстративные почет и уважение в данном случае оказываются оборотной стороной отсутствия полномочий, поэтому президенты в такого рода странах - это обычно пожилые заслуженные отставники, уже давно не претендующие на реальную власть.
*******************
Такой консенсус возник по итогам множества конфликтов, войн, гражданских войн, переворотов, диктатур и т.д, более или менее окончательно сложившись не ранее второй половины 1970-х годов.
На этом фоне, естественно, гораздо более привлекательным может показаться - и очень многим кажется - опыт США.
США - не просто самая устойчивая демократия в современной истории человечества. Знаменитая книга знаменитого историка Пола Джонсона "A History of the American People" начинается знаменитой фразой: "The creation of the United States of America is the greatest of all human adventures". И это, безусловно, так и есть. Весь современный мир вращается вокруг США и нет ни малейших признаков того, что это изменится в обозримом будущем.
США были и остаются тем, что называется point of reference для всего человечества. Масштабы этого явления трудно по-настоящему оценить. Но здесь же и обнаруживается огромная проблема. Она состоит в том, что человечество склонно заимствовать американский опыт и тогда, когда он по-настоящему полезен, и тогда, когда он на самом деле вреден.
Список того, что полезного в американском опыте, бесконечен и включает технологические, идейные и институциональные решения. Оставляя в стороне технологические и идейные, среди институциональных решений есть такие, которые имеют сугубо исторические корни, восходящие к мысли XVII-XVIII веков - и, на мой взгляд, далеко не обязательно верные. Проблема в том, что в условиях США эти решения перешли из статуса устоявшейся традиции в статус непререкаемых аксиом, причем как в глазах огромного большинства американцев (включая писателей-говорильщиков на темы права), так и в глазах огромного большинства жителей планеты.
Просто навскидку перечислю то, что я считаю просто-напросто ошибками, хотя бы и зародившимися за пределами США, но легитимизированными американской традицией. Это идея "интеллектуальной собственности" (копирайт, патент), это идея "антитраста" (борьбы с монополиями), это идея нормативной конституции с перечислением прав (для американцев вообще священная корова), это идея политизации судов (того, что называется "judicial review"), это идея недопустимости незаконно полученных доказательств в судах. Подчеркну, что мое мнение о неправильности этих вещей - не- и вне-идеологическое, оно никак не связано с каким-нибудь "либертарианством" и чем-нибудь в этом роде, а основано исключительно на прагматическом анализе. Все эти штуковины - это именно ошибки, примерно как ошибочны протекционизм или инфляционизм.
К числу этих ошибок я отношу и президентскую форму правления.
Мне кажется очевидным, что в том контексте, когда обсуждалось государственное устройство США, мысль о парламентском правительстве должна была казаться просто невозможной. Такого правительства нигде не было и вряд ли кто-то мог даже представить, что оно может эффективно существовать. Скорее, особой исторической спецификой США оказался последовательный анти-монархизм, носящий в значительной степени характер предубеждения, нежели логики. В таком раскладе было практически неизбежно появление президентской власти как близкого аналоги выборной монархии, но с ограниченным сроком царствования. Как известно, в период президентства Вашингтона идея его коронации имела далеко не нулевой шанс реализации, и только его огромный личный авторитет поставил крест на этом варианте (что лично я считаю заслугой, ставящей его в ряд величайших деятелей человеческой истории).
*******************
Появление и укрепление США стало гигантской революцией в умах человечества. Для многих государств Европы само существование США оказалось чем-то вроде "слона в комнате" - слишком большой, чтобы не замечать, слишком неудобный, чтобы заметить. Но самый большой эффект был оказан, естественно, на вновь образуемые государства Латинской Америки. Для них опыт США был, по сути, чуть ли не единственным релевантным. Короткие монархические эпизоды в Мексике (дважды) и Гаити стали чем-то вроде исторических курьезов, и даже бразильская монархическая традиция, гораздо более устойчивая в своих основаниях, не смогла удержаться на общем фоне.
В итоге мы получили двести лет президенциализма в Латинской Америке - президенциализма, осциллирующего между диктатурой, коррумпированной олигархией и массовой демократией. Этот период, как можно с очень большой осторожностью надеяться, завершился в начале 1990-х годов. Последующие тридцать лет, продолжающиеся до настоящего момента - это период огромных дисфункциональных колебаний в политике многих стран при сохранении демократии. Даже если отвлечься от аутлайеров (Куба, Гаити, Венесуэла, Никарагуа), в общем и целом можно говорить о нескольких десятилетиях слишком неустойчивого развития для континента. Более того, можно усмотреть определенную корреляцию между относительными полномочиями президента и парламента, с одной стороны, и политико-экономической стабильностью, с другой стороны.
Под этим углом можно вспомнить о примечательной попытке введения парламентской системы власти в Бразилии в 1964 году. Она служит познавательной иллюстрацией обсуждаемой идеи. После нелепой истории с победой и загадочной отставкой Куадроса в 1961 году президентом стал его вице-президент Гуларт, согласившийся на де-факто парламентский режим. Однако идиот захотел вернуть себе власть и добился этого на референдуме 1963 года - что и привело к перевороту 1964 года. Как известно, ни бразильцы, ни их соседи должного урока из этой истории не вынесли.
*******************
Здесь можно сделать шаг назад и вернуться к сюжету, который Линц и его коллеги несколько раз упоминают, но, как мне кажется, не раскрывают с должной глубиной. Это сюжет об уникальности опыта США - сюжет, сыгравший в некотором роде злую шутку с человечеством. Конкретно, речь идет о том, что институциональные решения, достаточно случайным образом принятые в США в момент конституирования нового государства, оказались достаточно работоспособными, чтобы сохраниться до нашего дня при (относительно) небольшим числе по-настоящему драматических потрясений.
Как мне кажется, этот сюжет лучше всего освещен покойным исследователем из Гонолулу Фредом Риггсом. Он гораздо менее известен, чем Линц (который, тем не менее, прямо признает его авторитет).
Его работу 1994 года "Problems of Presidentialism and the American Exception" я считаю подлинным шедевром. В ней Риггс дополнительно разворачивает аргументацию и логику Линца.
Риггс, в частности, упоминает такие моменты, "зашитые" в президенциализм:
- Соединение статуса ритуального главы государства и главы правительства может привести к тому, что оппозиция к политике перерастет в оппозицию к государству, то есть к ситуции гражданской войны. Как выражается Риггс, dissent becomes revolution.
- В президентской системе, как и вообще в любой демократической системе, обнаруживаются "группы вето" (легислатуры, суды и т.д., включая сравнительно экзотические институты типа чилийской контралории, о которой за пределами страны практически никто не слыхал). Проблема президенциализма в том, что президенты приходят к власти с обещаниями - и публичными ожиданиями - драматических реформ, осуществить которые невозможно из-за "групп вето".
- Принцип "победитель получает все" чаще всего приводит к гигантскому расширению политической коррупции в форме т.н. "патронажа", то есть раздачи мест и прочего. Масштабы "патронажа" обусловливаются ограниченностью президентского срока, то есть надо хватать мешки, пока поезд не ушел. В более организованных системах (типа чилийской) эта коррупция была институционализирована в форме бесконечного расширения синекур c особой системы ускоренного выхода на пенсию с сохранением полной зарплаты.
Главное же у Риггса - это предлагаемые им объяснения того, почему в США президенциализм не стал тормозом развития, причиной кризисов, почему он сохраняет как минимум видимость эффективности.
К числу этих объяснений он относит, помимо прочего:
- Деперсонофицированный статус американской конституции, ставшей своего рода гражданской библией страны. Писаный текст конституции сохраняется практически неизменным с самого начала, что совершенно нетипично для конституций всех остальных стран. "Нарушение конституции" в американской гражданской религии равносильно святотатству. От себя добавлю, что реальная американская конституция, конечно, очень мало соответствует номинальной, но пишет эту реальную конституцию не президент, а верховный суд. Президент же очень сильно связан этой традицией
- Очень ограниченные реальные полномочия президента (опять-таки добавлю от себя - по сравнению с образом, который сложился в головах даже самих американцев, не говоря уже обо всех остальных).
- Огромная роль конгресса при принципиальном отсутствии ограничений на переизбрание.
- Конституционное требование утверждения множества административных назначений в сенате.
- Специфическая и уникальная система американских партий, в результате которой американская политика сохраняет по факту децентрализованный характер (по сути, в США нет общенациональных партий, а есть параллельные партии в каждом штате, каждая со своим уставом и процедурами).
- Отсутствие выборов по партийным спискам.
- Отсутствие обязательного участия в выборах (типичного для Латинской Америки).
- Три предыдущих фактора имеют ярко выраженный центростремительный характер (несмотря на то, - а может быть, и из-за того, - что внешне все выглядит крайне центробежно). Риггс специально называет американскую политическую систему центростремительной (centripetal), так как главная политическая борьба в ней идет за центр, за "независимых" избирателей".
- Сохраняющиеся масштабы реального федерализма. Он постепенно сужается на протяжении всей политической истории страны (с некоторыми девиациями типа Реконструкции и ее отмены), но при всем при том остается несравнимо более значимым, чем в подавляющем большинстве других стран.
- Специфика американской бюрократии, статус и зарплаты в которой, в общем и целом, все еще не сделали ее безусловным идеалом занятости и самым привлекательным местом приложения сил.
Наконец, есть еще фактор, который я добавлю от себя. Он заключается в том, что Америка - все еще - остается страной относительно менее зарегулированной, особенно на общенациональном уровне. Основная часть регулятивов остается штатной, что сохраняет возможности для территориального абритража или конкуренции юрисдикций. Говоря по-простому, и люди, и бизнесы могут голосовать ногами, что все время и происходит. Федеральное регулирование остается - все еще - вторичным по сравнению с местным. Это означает, что президенты США в меньшей степени ощущают объективную необходимость дерегулирования, либерализации, чем это имеет место в других странах.
А именно проблемы дерегулирования и либерализации, на мой взгляд, выводят на первый план дефекты президенциализма, так как наталкиваются на особенно жесткое сопротивление того, что называется vested interests.
Вряд ли случайно, что самый драматический эпизод временного слома американской конституционной системы был связан именно с самым драматическим эпизодом дерегулирования и либерализации, то есть отменой рабства.
Под этим углом можно сказать, что что американцу здорово, то русскому (аргентинцу, бразильцу, мексиканцу) смерть.
*******************
Переходя к более близким материям - нечто схожее с возникновением латиноамериканских республик произошло в 1989-1991 годах на территории Восточной Европы и СССР. Целый ряд стран оказался перед необходимостью буквально с нуля определять свое конституционное устройство.
На этом фоне обнаружилось нечто вроде цивилизационного раскола.
Одни страны были изначально идеологически нацелены на "европейский путь", что сделало для них модель "европейского консенсуса", как он сложился к тому моменту, чем-то вроде самоочевидного выбора. Эта модель перевесила даже ностальгические воспоминания о довоенных (докоммунистических) конституциях. Конечно, роль и статус президента в этих странах не полностью одинаковы (например, в Польше он относительно выше), но принцип парламентского правительства полностью доминирует.
Политические реформы бывших республик СССР в огромной степени оказались предопределены политикой Горбачева. Оказавшись в ситуации лихорадочного поиска новой легитимности, отличной от легитимности советского генсека, он неизбежно обратился к опыту США. Неизбежно - потому что США были и остаются и точкой сравнения, и подлинным идеалом для СССР/России весь (как минимум) послевоенный период. Подстроив под себя должность президента СССР, Горбачев сделал фактически неизбежным формирование зеркальных политических систем в странах-наследниках.
*******************
Жизнь стран определяется в конечном счете господствующей идеологией, а не формальностями политического устройства. Но человеческая жизнь коротка, а политически сознательная жизнь еще короче, нередко она ограничена двумя-тремя десятками лет. На этом коротком промежутке значимость политического устройства может оказаться более сильной и сказаться на задержке в развитии тех или иных процессов на несколько десятков лет.
При этом в периоды политической стабильности возможности маневра оказываются сильно ограниченными - вне зависимости от того, как мы оцениваем пользу или вред маневра. Политик может бросать сколь угодно громкие лозунги, но придя власти он вынужден отбрасывать крайности. Это относится как к экономической политике, так и к политической системе. Не случайно область, где у политиков пределы маневра шире всего - это внешняя политика.
Но есть редкие революционные периоды, когда свобода действий резко и ненадолго расширяется. Именно в эти моменты личный фактор оказывается играющим особенно драматическую роль. И даже относительно незаметные для современников изменения курса - в последующее время оказываются устойчивым ограничительным фактором для целых поколений политиков.
Так получилось и с нашей страной.
*******************
Чтобы не загружать лишними линками, ограничусь википедией:
https://en.wikipedia.org/wiki/Juan_José_Linz
https://ru.wikipedia.org/wiki/Линц,_Хуан
https://en.wikipedia.org/wiki/Fred_W._Riggs
https://ru.wikipedia.org/wiki/Риггс,_Фред
Работы Линца, надеюсь, несложно найти любому. Работа Риггса, которая мне кажется самой значительной - как ни удивительно, сейчас доступна только в интернет-архиве, так как его личную страницу университет, похоже, прибил. Архивный линк, однако, работает: http://web.archive.org/web/20130317014455/http://www2.hawaii.edu/~fredr/pres.htm
no subject
Date: 2023-05-02 07:01 am (UTC)Спасибо; очень интересно. Странно, что преамбула даже не поминает Платона, который, казалось бы, разложил весь этот цикл власти по этапам.
no subject
Date: 2023-05-02 12:18 pm (UTC)Кстати Американская конституция не токая уж идиотская. Общество должно идти на компромиссы само с собой и компромисс между четырьмя весьма независимыми структурами (президент, сенат, палата представителей, суд) будет более широким чем между партиями в однопалатном парламенте. Победитель получает все - на практике означает две сильные партии а не двадцать групп, половина из которых страшные чудаки.
no subject
Date: 2023-05-02 02:50 pm (UTC)